Папа, не увози! всхлипнула младшая дочка, Настя, семилетняя, с красным от слёз носом. Машку нельзя отдавать, она же наша! Твоя Машка, отец резко дёрнул руль, сходит не там, где надо. Повсюду! И в коридоре, и у печки, и вчера в ботинки кучу намяла. А в лоток идти не хочет. Что мне с ней делать?
Но, папа…
Так и случилось. Михаил Степанович завёл старенькие «Жигули» белые, обшарпанные, с рыжими пятнами ржавчины на крыльях. На заднем сиденье, в тесной картонной коробке, жалобно пищала Машка.
Папа, не увози! всхлипнула Настя, вцепившись в перекладину забора и смотрела вслед. Машка не должна уезжать, она же наша!
Твоя Машка везде пакостит! отец качнул руль, И в коридоре, и у печки, и вчера в обувь нагадила. В лоток не ходит. Что мне с ней делать?
Папа…
Довольно! оборвал он.
Машина рванулась с места, подпрыгивая на ухабах. Настя осталась стоять у ворот, сжав пальцами прутья, и смотрела, как побитая временем «Жигули» скрылись за поворотом.
Сырая, хмурая осень. Низкое, тяжёлое небо повисло над деревней. Ветер трепал девчачьи косички, задирал край ситцевого платья.
Настя, домой! Простынешь! крикнула из окна мама, Анна Ивановна. Чего стоишь, как вкопанная?
Девочка не пошевелилась. Слёзы катились по щекам солёные, жгучие.
Машка… Их Машка… Рыжая, с белыми лапками и пушистой грудкой. Вечерами она мурлыкала у Насти на коленях, сворачивалась клубком возле печки. А теперь…
В доме пахло тушёной капустой и дрожжевым тестом мама лепила пирожки. Старшие дети Петя (тринадцать), Люба (одиннадцать) и Ваня (девять) сидели над тетрадями.
Правда, делали вид, что учатся. Петя угрюмо водил ручкой по листу, даже не глядя, что пишет. Люба пряталась за учебником, но красные глаза выдавали всё. Ваня, обычно самый шумный, молчал и грыз карандаш.
Вот всегда так, неожиданно бросил Петя и с шумом уронил ручку. Папа решил всё! Никого не спросил!
Потише! одёрнула его Анна Ивановна, энергично месившая тесто, Отец знает, что делает. Котов у нас и так трое. Мурка с Барсиком в лоток ходят, как надо, а эта… ваша Машка…
Она просто не привыкла! всхлипнула Люба. Её можно было приучить!
Кто приучать-то будет? Я? У меня и без того забот полон двор: корова, свиньи, огород, вы все… А ещё кошка со своими царскими замашками.
Мы бы сами! не унималась Люба. Мы бы научили!
Поздно теперь, отрезала Анна Ивановна.
Настя тихо зашла, села у окна. Смотрела на тонкую дождевую пелену. Деревня казалась хмурой серые дома, чернеющие грядки.
Мама… она домой придёт? прошептала Настя.
Анна Ивановна тяжело вздохнула:
Не знаю, дочь. Не знаю…
…
Через полчаса Михаил Степанович вернулся. Сбросил мокрую куртку, повесил на гвоздь, безмолвно прошёл на кухню. Детям даже не взглянул в глаза.
Ну что? спросила жена.
Отвёз. В соседнюю деревню. У Петровых оставил, обещали приглядеть.
Далеко? спросил Ваня.
Пять километров, а может и больше, буркнул отец.
Не вернётся она, прошептала Люба.
И не надо, с холодком в голосе сказал Михаил Степанович. Всё, хватит разговоров. Наливай чай, я замёрз.
Анна Ивановна поставила перед мужем стакан чая, выложила на тарелку макароны с подливкой. Михаил Степанович ел молча, шумно втягивая макароны, с раздражённой усталостью. Дети сидели за столом, но никто не притронулся к еде только смотрели в тарелки, будто там лежало что-то тяжёлое и несъедобное.
Поздно вечером, когда дом стих и все ушли спать, Настя долго не могла уснуть. Лежала на своей половине кровати, слушала, как дождь барабанит по окну, скрипят старые стены, издалека слышится лай деревенской собаки.
Люба, не спишь? прошептала она.
Нет, так же тихо ответила Люба.
Машка обязательно вернётся. Я знаю, она найдёт дорогу.
Ну, не говори глупостей. Как она найдёт? Её папа далеко отвёз. Километров пять для такой маленькой кошки это почти другая страна.
Она умная. Всё равно найдёт.
Люба не ответила, отвернулась лицом к стене. А Настя долго лежала с открытыми глазами и нашёптывала: «Господи, сохрани Машку. Пусть она найдёт дорогу обратно. Очень прошу»
…
А в это время Машка сидела под печкой у Петровых, в чужой деревне. Старые люди были добрые: налили молока, дали еды, даже погладили. Но кошка не мурлыкала, не ласкалась сидела чужая среди чужих, сгорбившись в комок.
Где её дом? Где дети Настя, Люба, Ваня, Петя? Где Анна Ивановна, что иногда тайком давала ей кусочек сала? Где свой запах печки, сена, сладкого молока?
Тут пахло иначе, голоса были незнакомы. В доме жил огромный серый кот и встречал Машку агрессивно, недовольно шипел, когда она тянулась к миске.
Она ждала до утра. Когда хозяйка открыла двери, чтобы выпустить кур, Машка пулей выскользнула наружу.
Ой! Куда ж ты? крикнула Петрова.
Но кошка уже мчалась по огороду, через забор, к дороге. Не останавливаясь, пока не оказалась за границей деревни, посреди мокрого осеннего поля.
Дождь не останавливался: лил с самого утра, холодный, беспощадный. Рыжая шерсть прилипла к телу, лапы скользили по грязи, когти впивались в сырой земляной ком.
Она не знала дороги. Но внутри жило упорное, чутьё, что подсказывало: «туда… не сдавайся».
Прошёл день. Кошка забилась под старый стог сена, дрожала от холода. Живот свело от голода. Она пыталась поймать мышь промахнулась, мышь шмыгнула в норку. Тогда напилась лужевой воды горькой, с запахом сырости и земли.
На второй день вышла на дорогу. Побитый асфальт, ямы, проезжали редкие машины, обдавая грязью. Машка ковыляла по обочине падала, поднималась и снова шла.
Ночью нашла старый сарай. Внутри было сыро, пахло мышами. Одну удалось подловить съела наспех, стало чуточку легче.
На третий день пошёл снег первый в том году влажный, налипающий. Рыжая кошка оставляла тёмные следы на побелевшей земле, подушечки лап были стерты до розовой кожи. Но она не сдавалась.
Ведь там, впереди, был дом, дети, мамина рука хоть и ворчливая, но ласковая.
На четвёртый день показалась знакомая берёзовая роща. Сердце Машки забилось сильно. Она ускорилась, почти побежала. Да! Узнала! Здесь летом дети собирали грибы, плели венки.
На пятый день добралась до речки. Небольшой, но ледяной. Перешла вброд, вылезла дрожа, встряхнула мокрую шерсть.
На шестой день начался кашель, потёк нос, дыхание стало сбивчивым. Но шла дальше, не останавливаясь.
На седьмое утро, вся в грязи и в снегу, дошла до знакомой калитки. Села, мяукнула слабо, сипло. Никто не услышал. Мяукнула ещё раз, сильнее.
Дверь распахнулась. На крыльцо выскочила Настя босиком, в ночнушке.
Маааашка! закричала, распахнула калитку, прижала кошку к себе. Мама! Папа! Все идите сюда! Она дошла! Она вернулась!
На крыльцо выбежали остальные дети Люба, Ваня, Петя. Анна Ивановна, вытирая руки о фартук, наклонилась посмотреть кошку.
Господи… совсем исхудала… Нос течёт… Простыла, видать, тихо сказала она.
Мама, её лечить надо! умоляла Люба.
Лечить? Анна Ивановна покачала головой. Видела где, чтоб кошку к ветеринару? Врачи у нас только для коров и свиней. Кот само справится.
Мама!
Ладно, не гунжите, махнула рукой. Подогрейте ей молока, найдите тряпку вытереть. А там видно будет
На пороге показался Михаил Степанович. Остановился, посмотрел на рыжую кошку в руках дочери.
Значит, нашла дорогу, проворчал он.
Папа, она прошла пять, может шесть километров! Представляешь? вспыхнул Петя.
Отец ничего не ответил только развернулся и ушёл в дом.
…
Машку внесли в тепло, положили у печки. Настя принесла миску свежего, тёплого молока, кошка пила взахлёб, аж усы в молоке. Люба аккуратно вытирала её старым полотенцем, стараясь не причинять боли.
Лапы совсем в кровь стерты… прошептала Люба. Мама, посмотри.
Анна Ивановна села рядом, внимательно осмотрела кошку.
Ну и досталось тебе, бедняжка… Так. Ваня, беги за зелёнкой. Люба, бери бинт. Будем лечить.
А сопли? спросила Настя.
Сопли… Попробуем ромашку. У тёти Дуни-старушки спрошу, она знает такие дела. Главное тепло, еда и забота. А там Бог даст.
Дети ухаживали за Машкой, как за младенцем. Настя не отходила от неё, гладила и что-то шептала. Люба варила для кошки куриный бульон. Ваня нашёл старый плед, расстелил у печки. Петя мастерил из дощечек.
Что ты делаешь? удивилась сестра.
Лоток, буркнул Петя. Чтобы она теперь по-человечески ходила. Приучим.
Думаешь, выйдет?
Обязаны научить.
Машка болела почти неделю. Чихала, сопела, из глаз лились слёзы. Но дети не сдавались: капали ромашковый настой, поили тёплым молоком, укутывали в платок.
Постепенно кошка ожила: прошёл насморк, шерсть снова стала пушистой и рыжей, глаза заблестели.
Тогда началась тренировка к лотку. Петя поставил его из старого ящика, насыпал песка. Каждый раз, когда Машка начинала искать место, её переносили туда.
Вот сюда, Машка, вот, терпеливо повторяла Настя.
Кошка ворчала, пыталась удрать, но дети были настойчивы. И вскоре случилось чудо Машка сама пришла в лоток, порылась в песке и всё сделала как надо.
Ура! вскрикнула Настя. Мама! Папа! Она сама пошла!
Анна Ивановна впервые за долгое время улыбнулась.
Ну вот… Значит, можно было. Кто бы подумал.
Михаил Степанович сидел за столом с газетой. Поднял взгляд, посмотрел на кошку, которая теперь важно вылизывала лапу рядом с лотком.
Упрямая ты, тихо заметил он. Как же ты столько километров осилила…
Папа, ты больше её не увезёшь? несмело спросила Настя.
Он помолчал, будто обдумывая каждое слово, и только потом сказал:
Нет. Раз уж сама вернулась… Значит, ей здесь место. С нами.
Настя вскочила и обняла его крепко-крепко, будто боялась, что слово возьмут обратно.
Спасибо, папа! Спасибо!
Ладно уж, пробормотал он, но по лицу было видно: не сердится.
…
Машка прожила в доме многие годы. Больше ни разу не сходила мимо, исправно ходила в свой лоток. Вечерами мурлыкала у печки, ловила мышей, как и Мурка с Барсиком чем гордились все дети.
Иногда Михаил Степанович, смотря на неё, качал головой:
Ну и дух у неё… Прям настоящий. Знает, где дом. И никакие расстояния её не остановили.
Дети с ним соглашались. Потому что так и было: Машка знала, куда нужно возвращаться. И она пришла. Через дождь, холод, голод и боль. Ведь там, дома, её ждали.
А где ждут там и живут. Значит, всё продолжается.
