Во что ты опять вырядилась? протяжно сказала Галина Сергеевна, ее глаза, как зимний ветер, скользнули по дочери сверху вниз, задержавшись на серой юбке. Позорище, ты ведь уже взрослая женщина, а ходишь будто из ПТУ прямо на дискотеку.
Анна рефлекторно одернула подол, хотя тот почти касался колен. Самая обычная офисная юбка-карандаш, купленная по скидке в “Магазине одежды на Троещине”. Тогда она казалась ей удачей строгая, серая, приличная.
Мама, ну юбка как юбка, старалась Анна говорить ровно, чтобы не выдать усталости. В ней весь отдел ходит.
Тоже мне, пример для подражания нашла. Люди смотрят и думают с кем я живу однокомнатную делю, вздохнула Галина Сергеевна, колыхая невидимую гирю своего негодования. Я в твои годы…
Анна не слушала дальше; слова матери звякали как ложки в пустых банках. Все эти истории о приличии, о «наших традициях», о том, что порядочные девушки не хватают с неба счастья, а сидят смирно. Вместо ответа Анна положила на кухонный стол пухлый конверт с гербом турагентства.
Это тебе, мама…
Галина Сергеевна осеклась на вдохе, глянула то на дочь, то на бумагу, как будто в конверте была змея.
Ты опять чего-то удумала?
Открой сама.
Анна копила эти гривны долго, отказав себе во всем кофе с корицей на привокзальной площади, новой паре сапог из Одессы, поездках по друзьям на травяной чай. Тот самый санаторий в Трускавце, с колоннами и диковинными источниками, где мама мечтала когда-то поправлять здоровье. Анна забронировала лучший номер, заказала отдельную палату.
Галина Сергеевна выудила путевку, прочитала взгляд её ни разу не дрогнул. Анна замерла ждала объятий, хотя бы благодарной улыбки, какого-нибудь тепла.
Мать, презрительно сжав губы, отодвинула конверт к краю стола, как если бы он был подложен домовым.
Опять всё решила за меня. Как всегда.
Внутри у Анны что-то маленькое захрипело.
Мам, это же Трускавец. Ты всегда говорила, хочешь туда.
А фиалки мои кто поливать будет? перегибая пальцы, зачастила Галина Сергеевна. Три недели меня не будет все засохнет.
Я буду приезжать. Каждый вечер.
Ага, конечно. По расписанию. Забудешь просто, увлечешься работой, потом приедешь а там пустота. И тамошняя еда, небось, одно меню для всех, сплошная капуста с манкой. Я читала, все экономят на продуктах.
Анна не знала мама шутит или это наяву. Полгода без лишнего кофе, без новой рубашки, без кино. Всё ради этого?
Мам, там ресторан большой. Массажи, бассейн, прогулки по горам…
“Прогулки по горам”, нашла чем порадовать, фыркнула Галина Сергеевна. А спросить нужно ли мне это? Не судьба?
Анна сглотнула невидимый комок, глядя, как мамины слова кружат, вьют совсем чужой орнамент на скатерти.
Она села на табурет. Ноги ватные, будто сталось, что и стоять теперь в снах можно только сидя. На столе, в самом краю, как покинутая игрушка, конверт. Мама прошлась по кухне, еще раз натянув скатерть по длинной диагонали. Всё идеально, как ей казалось.
И еще этот климат, влажность, не унималась Галина Сергеевна, у меня там сразу давление прыгнет. Ты хоть подумала?
Анна вдруг поняла нет, не хочется оправдываться. Никогда. А сейчас особенно.
А дорога! Мама накинулась с новой стороны, сутки в поезде, спина затечет! Ты вообще гадаешь, что значит ехать в другой конец Украины? Вот соседка Зинаида: у нее сын неуклюжий, зато мать не бросает. Придет, чай заварит, продукты принесет человек!
Анна следила за мамиными руками когда-то они заплетали ей тугую косу перед школой, натирали горло луком, гладили по спине. Теперь только дрожь да вены.
Ты меня слышишь вообще?
Слышу, мам.
Не похоже. Сидишь как памятник. Я тебе, между прочим, по-хорошему объясняю, а ты…
Сыпались претензии и кабинеты в санаториях тесные, и соседи ворчливые, и врачи ничего не понимают, лишь таблетки выписывают. Анна кивала по уставу, а внутри пусто и странно.
Настенные часы рассыпали время на крупицы. Минуты, полчаса, час. Галина Сергеевна переходила со специфики путевки на материнский монолог: про одинокие вечера, редкие звонки. Про “дочь совсем от рук отбилась”.
Понимаешь ты, каково одной в этом доме после твоих “подарков”? Мама подняла подбородок, дыхание расплескалось по плитке. Ты меня сплавить хочешь, да? Чтобы самой жить попроще?
Мам, это из любви.
Любовь! ладони оказались в воздухе, Подарок должен радость приносить, а не чувство, будто меня в ссылку отправляют. Ты себе совесть отмываешь, не мне хорошего желаешь, верно?
Анна, будто бы со стороны, увидела, как сама поднимается на ноги. Они невидимые, будто стеклянные. Она взяла конверт, сжала плотно.
Ты права, мам. Я верну путевку обратно.
Мама вдруг потеряла почву под ногами. Бормотание ее стихло, глаза стали круглыми, как у рыбки в банке.
Как это вернешь?
Вот так. Сдам в агентство. Ты ведь сказала не подумала я.
Аня, положи конверт. Это не по-человечески.
А ехать? Ты ведь не хочешь.
Я не говорила, что не хочу! Надо было спросить, как полагается! голос подскочил на волну, на щеках разошлась алая жара. Снова как всегда всё за меня решила!
Анна прижала конверт к груди и медленно пошла в коридор. Сердце плясало где-то у самой гортани, но решимость вела ее вперед.
Куда ты? Анна! Ты слышишь?
Мам, я устала.
Устала она! Галина Сергеевна выскочила в след, схватила дочь за локоть. Я свою жизнь для тебя прожила, один отец плохо, всё на мне, а теперь что?
Анна всмотрелась ей в лицо: губы как нитка, кожа мраморная от злости.
Ты сказала, что не хочешь.
Я сказала не спросила!
Хорошо, мам, спрашиваю. Ты хочешь поехать в Трускавец?
Мама будто захлебнулась своим же воздухом.
Ты издеваешься надо мной? Робот черствый, вот кто ты! Положи путевку! Я подумаю еще!
Анна высвободила руку, крепко держа конверт.
Я тебе завтра позвоню.
И успела закрыть за собой дверь, прежде чем крик матери прорвался сквозь вечный, сонный подъезд. За закрытой дверью покатились проклятья, как льдинки: про черствость, про молодость впустую, про то, что вот увидишь!. Анна шла по лестнице сквозь облезлые почтовые ящики, мимо молчаливых соседей.
На улице начинался редкий дождь. Анна подставила лицо прохладным каплям, несколько минут стояла посреди тротуара, вдыхая мокрую чернозёмную вонь и гудящий троллейбус. Люди обходили стороной, ктo-то цокнул осуждающе, но было всё равно. Путевка по-прежнему была с ней, и вдруг в голову пришла странная мысль: а что если поехать самой? Трускавец, мраморные залы, ванны, ни одного “в твои годы”.
Анна шла без цели, как в чужом сне, пока не оказалась у окна маленького кафе под знаком Вернигора. Внутри жёлтый свет, стаканы, живые цветы посетители спокойно ужинали, будто за окном не вечер, а вечность. Анна толкнула дверь, вошла.
Доброго вечера, улыбаясь, спросил официант. У вас кто-то еще придет?
Нет, с удивлением для себя сказала Анна.
Она выбрала тихий столик у стены и открыла меню. Глаза потянулись к самой дорогой строчке: “Меренговый рулет с маком и айвовым вареньем”. И бокал красного терпкого, как давно забытая мечта.
Если бы мама увидела счет посчитала бы за безумие, за расточительство. Анна даже представила укоризненные губы, взгляд, тяжелый как простуженный ноябрь. Но все равно заказала.
Вино оказалось насыщенным и странным. Анна выпила глоток, откинулась на спинку стула. В теле разливалась легкость. Она вспомнила, как в детстве боялась получить «четверку» мама затем целую неделю молчала, игнорируя существование дочери. Как потом училась на экономиста, хотя любила литературу. Как три года ходила с Петей пока мама не внушила, что “этот человек никуда”.
Торт был таким нежным, что казался иллюзией. Анна смотрела, как карамель растекается по тарелке, и думала когда в последний раз делала что-то не ради маминых одобрительных взглядов, а ради того, чтобы сердце не молчало о своих желаниях.
В сумке завибрировал телефон. Опять и снова. Семь пропущенных звонков “мама”, три голосовые. Анна выключила его.
Она допила вино, доела десерт, оставила чаевые потому что могла, потому что хотелось, а не “надо”. На улице закончился дождь, в лужах отражались первые пугающе яркие звезды.
Анна вдруг поняла первый шаг уже сделан. Начало странной и невозможной почти сказочной личной свободы.
