Проучил тещу на 8 Марта, будто во сне.
Послушай, Таня, это никуда не годится!
Сквозь мутную утреннюю дымку я слышал голос Ольги, моей жены, словно сквозь вату. Все стенки квартиры будто плыли, а руки у неё были длинными, длиной с весь коридор.
Если твоя мама Людмила Сергеевна еще в начале нашей жизни так себя ведет, что же будет, когда у нас появятся дети? Она ведь и из-под кровати не вылезет, говорил я, чувствуя, как воздух густеет. Мы не сможем спокойно жить!
Ольга неопределенно качала головой, её лицо становилось то молодым, то вдруг старилось, а голос звучал снисходительноустало:
Саша, ну ты что… Она же, всё-таки, моя мама. Рано или поздно она ключи-то получит. Ты же не собираешься каждый раз менять личинки в замках? Обидится же, если увидит, что замки новые… Надо по-доброму, пусть сама поймет!
Оль, если с ней не работают уговоры и даже во сне на жесты не реагирует, придется идти на крайние меры, моё тело уже стало мягким, будто из пластилина, а слова звучали глухо.
Ты что задумал? у Ольги вдруг появились огромные глаза, как у совы.
Ну если у твоей мамы есть ключ, значит, и у нас есть ключи от их квартиры? спросил я, будто вспоминая схему лабиринта.
В том же сне всё закручивалось: Людмила Сергеевна и Иван Петрович собирались на рассвете в Харькове (а может, это был Киев, улицы то сужались, то становились шершавыми и разноцветными), чтобы пойти на большой базар, посвящённый 8 Марта. На базаре продавали странную еду яйца, которые прыгали, и крупные живые карпы в пакетах кричащие и шевелящиеся, будто хотели выбраться наружу. Пенсионеры толкались в очереди, чтобы купить десяток таких яиц на 7 гривен дешевле, чем в супермаркете, растягивая гривны, которые почему-то были круглыми и липкими.
О, Иван, смотри, какую говядину достала! голосом, который отзывался эхом, хвалилась Людмила Сергеевна. А карп-то один другому краше! Заскочу сейчас к Ольге, оставлю для них одного Карпика пусть Саша повизжит от неожиданности!
Оставь детей в покое, мать, бормотал Иван Петрович с дрожащей тенью под носом. Им самостоятельность нужна. Тридцать лет, а ты всё суёшься Ты что, не чувствуешь, что становишься какой-то советской мисс Марпл?
Шаги у Людмилы Сергеевны вдруг сбились. За стеной ванной шумела вода. Она ощущала всем телом: там что-то странное.
Вбежала в ванную, закричала на весь Фрунзенский район и выбежала пулей:
Господи, там это! Там мужик голый! Мой зять! В нашей ванной!!!
Да кто, мать? кряхтел Иван Петрович, то превращаясь в мельницу, то снова в человека.
Саша!
А тут из ванной в халате, с лицом слегка вытянутым, будто отражённым в ложке, вышел я.
А что делать? Вода у нас красная, как борщ, а я с работы пришёл весь грязный Решил к вам на душ заскочить!
И уже сам не свой, разносясь по дому то с длинными, то с короткими ногами, я рассуждал, делая кофе:
Людмила Сергеевна, на батареях у вас бельё развешано. Ну если бы красивые, молодёжные вещи, а тут прямо, как на колхозной ярмарке! Честно, Иван Петрович, не завидую вам!
Это моя квартира, где хочу там сушу! кричала тёща, а её рот расходился в разные стороны, как гармошка.
Я молча посмотрел на кофемашину: кнопки на ней плавились, а чашки плясали.
Кофеварку-то мы вам с Олей подарили. А вы ее хоть иногда мойте? На свиноферме чистота выше…
Саша, ну хватит… пробовал вмешаться Иван Петрович, его глаза внезапно становились как у совёнка.
Вы поглядите на беспорядок! Всё навалено, как в подвале главпочтамта после наводнения! И в холодильнике у вас беда! Сметана и майонез давно умерли, сыр весь обветрился! я медленно, будто сквозь кисель, вытаскивал продукты и бросал их в мусорку, которая угрожающе хрюкала на меня из угла.
А каша недоеденная! Вы, Людмила Сергеевна, мир что ли забыли? Ваша посудомойка не царство для проказ, а судно для чистоты!
Я чуть не залез туда с головой, но тёща встала стеной.
Всё! Вон из квартиры, иначе милицию вызову, и сам сядешь как миленький! Моя ванна, мои трусы, моя кухня! Никто не позволял тебе хозяйничать!
Иван Петрович снисходительно улыбался, а время в комнате ускорялось стрелки часов виляли, как щука в реке.
Вот и прекрасно, Людмила Сергеевна, мягко сказал я, кутаясь в чужую куртку. Всё, что вы сейчас мне выговорили, вспомните в следующий раз, когда неожиданно к нам заявитесь. И про милицию я также решу не забывайте, что могу и я вызвать!
Я оставил им на кухне подарки бутылку коньяка Ивану Петровичу, вино и духи Людмиле Сергеевне.
С праздником, уважаемые! сказал я, а голос у меня почему-то вырывался наружу стайкой скворцов.
Дверь за мной захлопнулась сама, и сразу наступила тишина, как в пустом театре.
Людмила Сергеевна машинально открыла бутылку, плеснула коньяк и бухнула залпом, закусив крепким, ядреным кофе, который я налил из волшебной кофеварки, заглянувшейся на свету.
Ох, Людмила, у тебя зять дипломат! пелся голос Ивана Петровича, доносясь то ли из самовара, то ли из радио. Вот и получила подарок, и представление посмотрела, и коньяка хлопнула А теперь наряжайся и айда в театр! он подмигнул и мелькнул двумя билетами на Приключения Озорника.
С тех пор тёща без предупреждения больше не появлялась у нас с Олей, но и не обиделась лишь оценила учёный сон молодого зятя.
Границы были расставлены, а я наконец-то мог спать спокойно: Людмила Сергеевна больше не рылась мне в носках, даже если снилось, что шкаф у нас как нора у барсука.
