Полуденный сон не принес того долгожданного облегчения напротив, в душе осталась тяжелая тревога, а во рту пересохло. Я открыла глаза от ощущения необъяснимой пустоты в ногах, словно кто-то только что утащил грелку из-под одеяла. Обычно на этом месте располагался мой любимый золотистый ретривер Барс, его ровное, размеренное дыхание всегда действовало умиротворяюще, лучше любых валокординов.
Теперь кровать была пуста, а остывшая простыня неприятно холодила ступни. Я медленно села, опустила ноги на паркет и вздрогнула от ледяного сквозняка, пронёсшегося по всей квартире старой «сталинки». В доме стояла глухая, ватная тишина, зловещая и плотная настолько, что уши начинали звенеть. Ни цокающих когтей по полу, ни шелеста шерсти, ни привычного вздоха под боком
Барс? позвала я. Свой голос, осипший и надломленный, едва узнала сама.
На зов никто не отозвался. Ощущение родного дома вдруг стало чужим, угрюмым, будто с полок и стен сполз какой-то прежний уют. Я прошлась по длинному коридору с потрескавшимися обоями, поддерживая себя рукой, чтобы не упасть ноги предательски подгибались. Сердце неровно билось где-то в горле, с каждым ударом отдаваясь пульсацией в висках.
На кухне у окна сидела Оксана моя невестка. Двадцать шесть лет, лощёная кожа, идеальная укладка, безупречный маникюр всё с обложки глянцевого журнала. Она держала высокий бокал с густым зелёным смузи, непринуждённо листала ленту в смартфоне, иногда криво улыбаясь чему-то на экране, будто только что выиграла джек-пот в государственной лотерее.
Оксана, где собака? спросила я, опираясь плечом о косяк, чтобы скрыть дрожь.
Невестка медленно перевела на меня спокойные, равнодушные глаза, в которых никогда не загорались ни жалость, ни привязанность. Она сделала глоток, не торопясь, и зелёная полоска осталась на верхней губе.
О, Анна Петровна, вы уже проснулись? тоном сладкой вежливости протянула она. А Барс такая у него истерика была, вы бы слышали! Вился по прихожей, царапался, дверь чуть не вынес Я даже подумала может желудок прихватило?
Она театрально всплеснула руками, показывая алый, только что обновлённый маникюр.
Решила поводок нацепить, но едва дверь приоткрыла он как вырвется! Я даже удержать не успела. Кричу: «Барс, стоять!» а он даже не вздрогнул, будто не меня слушает. Наверное, весна, зов природы Ушел, и не вернётся, Анна Петровна. Примета такая: если пес сам ушёл, значит, старость, захотел уйти с достоинством
В душе будто что-то ржавое провернулось, обнажив нутро острыми зубьями.
Какая весна, Оксаночка? Уже ноябрь за окнами, дождь третий день, слякоть прошептала я. Он кастрат пять лет, он лифта боится. А от меня на улице и на шаг не отходит.
Оксана пожала плечами безразлично, холодно, словно это не имело к ней никакого отношения.
Ну просто надоело, наверное, ему наш этот бетонный мешок. Захотел простора Это же животное, что вы хотите?
Мой взгляд упал на ключи от её «Киа», небрежно брошенные на стол, с брелком в виде плюшевого белого зайца. Не на тумбочке у двери, где им место, а здесь, прямо на кухне. Она не просто выпустила Барса на улицу. Она специально погрузила его в машину и увезла, пользуясь тем, что я сплю.
Я развернулась, ощущая внутри какой-то чужой, темный холод, тяжёлым упрёком застывший в груди. Я понимала: пешком не найти, если увезли далеко. Но смотреть на её довольное лицо больше не могла. Это было выдавливание меня из жизни, очищение территории перед очередным перелётом.
Последующие четыре часа слились для меня в один липкий сон наяву. Я обошла весь Сириус наш район на окраине Москвы заглядывала под каждую машину, звала Барса до хрипоты. Голос сел, горло горело. Звонила соседям: телефон трясся, выскальзывал из рук, падал на мокрый асфальт. Написала в общий чат дома, прикрепив фото пса с хозяйской улыбкой, высунутым розовым языком. «Пропал пес, добрый, доверчивый, идёт ко всем»
Никто не видел. Никто.
Вернувшись домой, я капнула себе корвалол, но запах только усилил тошноту. Квартира, купленная когда-то еще моим мужем для всей семьи, превратилась в поле холодного сражения. Оксана прохаживалась мимо с надменным видом, бросая мимо меня одежду, шелковое платье, купальники в огромный розовый чемодан, который стоял раскрытым прямо в прихожей, словно бездонная пасть.
Мама, не убивайтесь, правда, бросила она сквозь зубы. Ну зачем вам старый пёс? От него шерсть, грязь, запах Заведёте лучше рыбку. От рыбки ни шума, ни запаха, и выгуливать не нужно. Вот Серёжа мне отель такой забронировал «всё включено» в Турции, хочу позитива, а тут вы со своим трауром
Серёжа знает? устало спрашиваю я, не поднимая глаз.
Что пес сбежал? Нет. Зачем мужа на ерунду отвлекать в командировке? Приедет расскажем. Или вы сами объясните Типа возраст, не уследила, открыла дверь
Она все рассчитала. Подготовила сценарий, в котором крайняя, конечно же, я. И мой Серёжа мягкий, добрый поверит: она умеет красиво плакать, а я только слова теряю и задыхаюсь, боясь показаться истеричной старухой
Я сидела в темноте, в кресле у окна, сжимая погрызанный резиновый мячик последнюю ниточку к прошлому, где Барс был рядом. Сметалась ранняя осенняя темень, холодные тени расползались по углам. Где-то за окном мокрая ветка сирени царапала стекло; но вдруг этот звук изменился.
Это было не стекло и не ветка. Это было робкое, осторожное поскребывание в дверь. И тихий нылящий скулящий звук.
Я вскочила, у меня потемнело в глазах. Не помню, как бросилась в прихожую, как, едва попадая ключом в замок, срывала крючок с двери.
На коврике грязный, дрожащий комок. Барс. От него пахло сырой землёй, машинным маслом, чем-то пронзительно чужим и испуганным.
Барс выдохнула я, опускаясь на колени, не чувствуя холода холодной плитки.
Пёс поднял измученную морду, вывалив язык на бок. Золотистая шерсть сбилась в колтуны и грязь, на лапе пятно крови, держит её на весу. Но в зубах он что-то сжимает красную твердую книжечку.
Живой Мой хороший сквозь слёзы гладила я его по грязной голове. Дай сюда, что это?
Барс натужно разжал челюсти. Документ российский паспорт, весь мокрый и покусаный упал мне в ладонь. На фотографии гордо смотрела Оксана, а между страниц посадочный талон. Бизнес-класс, вылет завтра в 6 утра.
В голове молнией сложилась страшная картина: увезла далеко, выволокла в лес у Дмитровского шоссе, спешила, уронила сумку, паспорт выпал. А Барс Барс потащил обратно домой десятки километров, чтобы вернуть хозяевам утерянное.
Что там опять?! выкрикнула Оксана из кухни. Анна Петровна, вы чего там опять сквозняки устраиваете? Закройте дверь, дует!
Она вошла, поправляя на лице маску и демонстрируя шелковый халат. Увидев чёрного от грязи пса, остолбенела. Маска показалась мне вдруг её настоящим лицом белая, чужая, как маска зловещей театральной куклы.
Ты пролепетала она. Но но я же Я же за Зеленоградом выкинула тебя! Это невозможно!
Барс издал глухое, угрожающее рычание, чего никогда не делал при людях. Он всей тяжестью вжался в меня. Я медленно поднялась.
Значит, сбежал, сказала я почти шепотом, поднимая паспорт двумя пальцами. Природа позвала? За Зеленоградом хайвей, там ни леса нет, ни воли. А у тебя билет, между прочим, в бизнес-класс.
Оксана кинулась к паспорту, но Барс, негромко гавкнув, остановил её прыжок.
Я вылет завтра! Вы не имеете права! Серёжа столько заплатил, затряслась она. Отдайте паспорт!
Смотри, какой мокрый стал Клыком пробит. Миграционная служба не оценит, я медленно прикрыла паспорт, словно горячий утюг.
Я тебе деньгами заплачу! Сколько? Сто тысяч? Двести? Бери гривны, только отдай документ!
Нет, Оксана. Я качнула головой. Тут не в деньгах дело. Тут совесть.
Это же просто пёс! закричала она, размахивая халатом. Кусок шерсти! А у меня Турция, у меня нервы, да сколько можно жить с этим зверем!
У тебя не нервы, а калькулятор вместо души, твёрдо сказала я.
Я медленно подошла к открытому окну кухни, под которым густо росли заросли ежевики, засаженные ещё прежним жильцом. Там было темно и колко.
Ты выбросила из семьи друга. А я выброшу твои каникулы.
Нет! Не смей! закричала она и рванулась.
Я взмахнула, не глядя. Красная книжечка описала дугу и исчезла в тёмных зарослях. В ответ сдавленный вопль, похожий на писк вороны, и удар стула о кафель.
Ищи, Оксаночка, сказала я ледяным тоном. Может, к утру найдёшь.
Оксана пулей вылетела из квартиры в халате, даже ключи не захватила. Я спокойно захлопнула за ней дверь и закрепила на засов. Барсу нужен был покой и тепло, а не скандалы.
Он едва дышал, тяжело положил морду мне на колени. Я принесла аптечку, свет яркой лампы встревожил тяжелые тени. Оглядела лапу: никакого перелома, но между подушечками глубоко сидела сухая колючка от репейника. Она ранила нежную кожу до крови.
Потерпи, мой герой, прошептала я.
Пёс доверял мне бесконечно. Я вытащила колючку, обработала ранку и наложила повязку. Барс тяжело вздохнул, расслабился он был дома.
С улицы доносился истеричный крик, треск веток. Оксана ползла в ежевике, рвала руки и дорогой халат, ругалась на меня, собаку, Турцию и свою жизнь. Вот его расплата.
Ключ повернулся во входной двери. Тени промелькнули по потолку.
Вошёл Серёжа усталый, не бритый, с дорожной сумкой. Он опешил, заметив грязного Барса и меня, у аптечки на полу.
Мам? удивленно спросил он. Что за крик на дворе? Почему Оксанка с фонариком по кустам ползает?
Я улыбнулась усталой, пережившей бурю улыбкой.
Тренируется, сынок. К подготовке к выживанию приступила наконец.
Серёжа бросил чемодан в угол, встал на колени рядом с Барсом, который еле слышно махнул хвостом и посмотрел мне в глаза.
Она его вывезла шепнул он.
За Зеленоград, пока я спала, кивнула я. Сказала, сбежал. Но Барс вернулся.
Сын подошёл к окну, посмотрел вниз: там метался фонарик и слышался визг.
А паспорт? спросил он.
Барс нашёл твой паспорт, Оксан. Притащил домой. Но документ испорчен и улетел в ежевику. Ветер страшная сила.
Серёжа молча стиснул челюсти. Он видел предательство. Видел, как уходит любовь, и как остаётся правда.
Значит, в Турцию она не полетит.
Не полетит, тихо сказала я и налила Барсу тёплой воды, насыпала корма.
Серёжа сел рядом с собакой, уткнулся лицом в его грязную шерсть. Барс слабо лизнул его в щёку.
Ну и ладно, грустно в голосе, но с твёрдой решимостью он продолжил. Поедем с тобой к морю, мам, и Барса возьмём. Отдыхать будем вместе, поживём на юге, подлечимся.
В этот момент с улицы донеслось победное, переходящее в слёзы «Нашла! О Боже, он прокусан! Что ты со мной сделала?!»
Оксана заголосила в ночи, видя дырку сквозь паспорт, прокушенный Барсом по самой визе.
Серёжа подошёл к чайнику, включил.
Чай будешь, мам? Крепкий, с мятой?
Конечно, сынок.
В квартире становилось тепло. Привычный уют домашней жизни наполнил комнаты музыкой закипающего чайника и шелестом корма в миске. Мы остались семьёй. А Оксана Оксана осталась в темноте, с порванными руками и прокушенным паспортом, отныне никуда не вылетающая.
Через неделю мы действительно уехали снять домик у моря, где хозяева любят ретриверов. Барс ещё хромал, но солёная вода быстро сотворила чудо. А Оксана, говорят, надолго перебралась к матери. Шрамы на коже от ежевики дело наживное. А вот на сердце остаются навсегда.
