Мне шестьдесят лет, и вот уже пять лет, как я вдова. После смерти мужа мне пришлось признать одну истину, которую долгое время отталкивала: я была замужем не за тем «замечательным отцом», каким его все считали. Я была замужем за человеком, который платил по счетам и только. Хороший добытчик, да. Но добытчик это не то же самое, что быть рядом. А ведь я удерживала на себе всю семью, пока он гордо говорил всем, что «обеспечивает».
Когда мы были семьёй, со стороны всё смотрелось красиво. Он работал, приносил домой гривны, у нас вроде бы всегда всё было и этого хватало, чтобы люди в Киеве говорили:
«Вот тебе повезло с мужем».
Я и сама повторяла себе это, ведь проще благодарить за то, что есть, чем признать, чего не хватает. Но реальность дома была иной: он возвращался, ужинал, шёл в душ, включал телевизор и на этом его день заканчивался. Мой же начинался по-настоящему именно в этот момент. Я тоже работала, только после работы думала уже за четверых: за детей, за него, за дом и уж в последнюю очередь о себе.
Мои дети росли с матерью, которая делала всё, и отцом, который «обеспечивал». Он не знал, какой размер одежды у дочки, как зовут их учителей в школе, не помнил про родительские собрания. Если у ребёнка вечером поднималась температура, он только вздыхал:
«И что ты собираешься делать?»
Если форма порвалась смотрел будто я завхоз московского магазина:
«Исправь, дорогая, ты же у нас умная».
Это слово «ты у нас умная» он повторял так часто, что теперь оно меня злит, потому что по сути это значило одно:
«Я этим заниматься не стану».
Я поднималась раньше всех готовила завтрак, проверяла тетради, собирала в школу, искала потерянные носки, гладила формы, помогала с домашними заданиями, подписывала дневники. Если что-то забывала открытку на праздник или ребёнок опаздывал это была моя вина. Ведь мир считает, что папа «помогает», а мама «обязана». В нашем доме это было неоспоримо.
А муж блестяще играл роль, с которой все умилялись. Иногда возвращался с пакетом из супермаркета и улыбался:
«Смотри, дорогая, я же тоже что-то делаю».
Или приносил пиццу по пятницам и перед детьми говорил:
«Видели? Папа вас балует!»
Дети радовались ведь для них это было событие! А потом он садился рядом и с гордостью смотрел, как они едят, будто это и было полноценным отцовством. Никто не видел, что на следующий день я снова мыла горы посуды, приводила в порядок квартиру, решала, что приготовить к воскресенью, выносила мусор и начинала очередную неделю, будто ничего не произошло.
Меня злило всё это, но я себя и винила ведь он «приносил деньги». И я сама попала в эту ловушку:
«Не бьёт, не изменяет, деньги приносит значит, права жаловаться не имею».
И молчала выжатая, уставшая до невозможности, принимая эту усталость как норму. Порой после смены на заводе я начинала вторую работу домашнюю. А он откидывался в кресле и говорил:
«Я устал».
А я думала:
«А разве я не устала?»
Но молчала если сказать, начнётся драма: будто я неблагодарная, будто он надрывается, а я не ценю.
Однажды случилась родительская встреча в школе. Сын страдал по математике, вызвали родителей. Я ещё вечером сказала:
«Завтра идём вместе».
Он посмотрел так, будто я прошу невозможного:
«Дорогая, у меня работа».
Я вздохнула:
«Я ведь тоже работаю, но буду там».
Он сказал:
«Это же твои заботы».
Словно образование женское дело. Как будто ответственность за детей по половому признаку.
Так было всегда: прививки, врачи и стоматологи, формы, ботинки, канцелярия, справки, домашние задания, дни рождения, торты, костюмы, утренники. Если он где-то появлялся герой-отец. Если я всё как должно быть. Самое тяжёлое было не работа делать всё одной, тогда как другой получает похвалу лишь за свою тень.
Он даже не знал, что и где лежит в доме. Если кончился дезодорант «Купи мне». Если ребенку нужна тетрадка «Не забудь».
Я была памятью, списком, напоминанием, логистикой, инвентарём и мгновенным решением любой проблемы. Это выматывало. Опустошало. Брак ведь не просто жить вместе это разделять тяжесть быта. А я несла её одна.
Люди говорили:
«Но твой муж хороший человек!»
Говорили так, потому что он платил. Потому что не валялся по ночам пьяным на харьковских улицах. Потому что ни разу не оставил нас без копейки. Учтив, вежливый, с улыбкой. Никто не видел, что творится за дверями ту тишину, в которой женщина глотает усталость, потому что боится просить большей близости, если уже получает гривны.
Со временем я научилась говорить, но очень аккуратно. Один раз выдохнула:
«Мне кажется, вся тяжесть на мне».
Он не задумываясь:
«Но я работаю, дорогая. Чего ещё тебе?»
Больно было слышать эту фразу. Тогда я поняла его мышление: работа его часть, а остальное «бонус» на мне, потому что люблю, потому что мать, потому что должна.
Когда он умер, потеря заключалась не только в утрате но и в тишине после. С печалью пришла и ясность: я стала вспоминать жизнь по-другому. Иногда это причиняло боль, иногда злило, а иногда давало такое облегчение, которого я стыдилась. Потому что впервые могла дышать свободно никто не спрашивал:
«Что на ужин?»
Будто я услуга.
Первые месяцы жила на автопилоте. Взрослые дети твердили:
«Мама, отдохни».
А я и не знала, как отдыхать. Десятилетиями всё решала одна. Вставала по-привычке в пять утра, шла на кухню, оценивала запасы, что приготовить, что нужно купить, все организовывала и вдруг осознавала: а что теперь делать со всем этим временем?
Вот тогда я по-настоящему поняла, как же был тяжёл мой путь у меня просто не было пространства для себя, потому что для кого-то всё было срочно.
На поминках все говорили:
«Он был замечательным отцом».
Я кивала из вежливости. А внутри думала:
«Нет. Он просто был оплачивающим отцом».
Когда детям были нужны эмоции, я была рядом. Когда ревели я утешала. Когда путались в себе я слушала, я поддерживала. Его ответы: «Куплю», «Дам деньги», «Не реви» и всё. Это не плохо. Но это не всё. Я устала слышать хвалу в адрес неполного, будто этого хватало.
С годами дети стали сами видеть то, чего раньше не понимали. Одна дочка сказала:
«Мам, я не помню, чтобы папа когда-нибудь мыл посуду».
Другая добавила:
«Он не спрашивал, как я себя чувствую».
Я ничего не ответила тяжело было понять, что они и сами это заметили, но ведь детство учит всему привыкать.
Теперь, спустя эти пять лет, я не говорю, что муж был чудовищем. Нет. Он был во многом «правильным»: мы никогда не голодали, крыша была над головой. Но сегодня, уже с холодной головой, могу сказать то, что прежде боялась даже сформулировать: он устроился удобно. В жизни, где я делала всё. Устроился в легком аплодисменте «доброго отца», только потому что у нас не переводились гривны. Устроился в том, что я всегда была рядом, всегда наготове, всегда с решением, а он просто пользовался этим.
И главное я тоже устроилась. От нужды, от страха, от выживания. Потому что когда есть дети, работа и дом, падать нельзя. Ты становишься женщиной, которая держит мир на себе. Снаружи сильная. А внутри смертельно уставшая быть сильной, и никто не видит.
Порой спрашиваю себя: если бы я решилась ставить границы раньше, изменилась бы моя жизнь? Или он один из тех мужчин, что осознают что-то лишь когда слишком поздно? Больно признавать: даже когда всё казалось «правильным», я страдала. Была для всех «идеальной женой», но сама никому не нужной женщиной.
Сегодня, когда слышу:
«Я хороший отец, я обеспечиваю»,
я не аплодирую. Потому что знаю, что часто за этим стоит:
«Я плачу, ты делаешь всё остальное».
Я была той женщиной, что делала всё остальное.
И потому пишу это сейчас. Потому что горе вдовы не всегда только скорбь. Иногда оно итог. Взгляд назад. Признание того, что столько лет не хотела признавать. Мне пришлось принять мой брак не был идеальным, как рисовали люди. Он был работоспособным. Стабильным. «Удобным». Но мне он стоил здоровья, разума, сна и той одиночества, которую никто не видел, потому что я всегда была «молодец».
