Мама умирала очень долго тяжело, безысходно Но только глаза Чем ближе подбиралась неизбежная развязка, тем чернее, глубже они становились. В последние дни совершенно бархатные, прозорливые, словно видящие сквозь время Может, это просто кожа становилась светлее и прозрачнее на ее лице?
В самом конце августа я забрал маму с дачи в Киеве, потому что было уже поздно, остался ночевать у нее в ее маленькой квартире на Лукьяновке. Глубокой ночью, когда я пошёл в туалет, мама упала позже врачи сказали, что сломала шейку бедра. Для пожилых это, считай, приговор.
Дальше все случилось быстро: скорая, травматология в городской больнице операция, десять дней палаты.
В дороге почему-то вспомнил, как я когда-то маленьким спал у своей воспитательницы детсадовской Анны Петровны. Тогда мы хоронили отца: его сбила трассовая фура, когда он на своем стареньком «Иже» возвращался домой. Маме было двадцать восемь, мне три года. Она решила, что я слишком мал для таких известий, и на время похорон отправила меня к Анне Петровне, сказав, что папа в командировке. Потом мать так и не вышла больше замуж: сказала, что не хочет, чтобы у меня был отчим, который не станет мне дорог.
После выписки мамы из больницы мне пришлось уволиться сиделку мы не потянули бы: как раз для младшего сына в это время покупали квартиру, нужно было каждую гривну считать.
Я переехал к маме, в ту самую однушку по три, по шесть раз в день менял ей памперсы, мыл, кормил. Она никогда не жаловалась. Терпела. Только если неловко поворачивал её на бок охала по-детски. А потом шептала: «Ничего, сынок, не думай, все хорошо»
Я и не сразу осознал, насколько оказался слабым и брезгливым человеком. Лежал по ночам на диване рядом с ее кроватью, тихо плакал, чтобы она не слышала. Сейчас мог бы написать, что плакал из жалости к маме это правда, но не вся. Признаюсь, жалел себя, свое бессилие, свою усталость, еще больше.
Попросить помощи было неоткуда: сыновья работали, у всех семьи. Жена сказала прямо: «Это твоя мама, а мне она чужой человек»
Помню, как впервые привел к маме свою будущую жену, Ольгу. Мама была всей душой весела, гостеприимна. Когда Оля ушла, я спросил взглядом: «Ну?» Мама только улыбнулась грустно: «Что-то не так, сынок Но выбирать тебе».
С Ольгой они потом ладили всю жизнь.
Теперь, как много лет назад, мы с мамой снова вдвоём. Долгие вечера, укрывшись в темноте, она рассказывала мне про бабушку и дедушку, как немцы пришли в село, как она с сестрой прятались за забором и смотрели на чужаков, смеющихся, с губными гармошками, сытых и свободных. Про отца моего рассказывала в памяти отцу только тень: большой, пахнущий табаком, смотрит грубо, но вдруг резко обнимает, целует, шепчет: «Сынок мой»
Потом маме стало хуже. Разговоры иссякли. Мне казалось, что она слабеет от моей плохой еды начал заказывать ей ужины с ресторанов, горячими везли, аккуратно паковали. Она ела через силу, едва дотрагиваясь до пищи: «Настоящим поваром стал, сынок». Но глаза равнодушие.
В последнюю ночь, дома, мама вдруг вспомнила, как появились шариковые ручки в Киеве, а я учился в третьем классе, мечтал о такой. У Лены Сидоренко отец привёз одну из заграницы. Притащил я ту ручку домой, с восторгом показывал Когда мама узнала, ремнем отчитала как следует. Потом взяла меня за руку, мы пошли к Сидоренко возвращать ручку. Я совсем не помнил об этом, а мама вдруг попросила прощения за тот случай: мол, так боялась, что я вырасту вором.
Я гладил маму по щеке, а самого заедал стыд я ведь не стал вором, а всё равно перед ней виноват.
Когда перед самым утром ей стало совсем плохо, и приехала скорая, она внезапно очнулась, сжала мне руку: «Господи, как ты тут без меня останешься Ведь ты еще молодой, глупый»
Мама не дожила до своего 89-летия полтора месяца. На следующий день после ее смерти мне исполнилось шестьдесят четыре. Тогда я, наконец, понял как страшно быть по-настоящему взрослым: когда больше не за кем спрятаться.
