Мне пятьдесят пять лет, и вот уже пять лет, как я вдова. После смерти мужа меня настигла истина, которую я годами гнала прочь, как холодные сквозняки по коридорам старой хрущевки: я не была замужем за «замечательным отцом», как любили говорить соседи на лестничной площадке. Я была женой мужчины, который платил за коммуналку и этим его вклад заканчивался. Безусловно, он был хорошим обеспечителем, спору нет. Но быть обеспечителем и быть рядом совсем не одно и то же. Я удерживала на себе целую семью, словно оловянный солдатик держит на вытянутой руке старую лампу, пока он щеголял рассказами о том, что «я всё зарабатываю».
В глазах всех у нас был идеальный союз он работал, приносил домой гривны, у нас всегда было, что есть, и этого хватало, чтобы подружки на скамейке шептали:
Вот это тебе повезло с мужем!
Да и себе я повторяла то же, ведь проще было благодарить за крохи, чем признаться в том, чего не хватает. Только за стенами квартиры всё было не так: он возвращался, ел, принимал душ, включал телевизор и на этом его день исчерпывался. Мой день только начинался. Работа была и у меня, но после неё я включалась за четверых: за детей, за него, за дом и где-то на забытой полке за себя, но себе всегда доставался нолик в конце очереди.
Мои дети выросли в доме, где мама тянет всё на себе, а папа «обеспечивает». Он не знал, какой размер обуви у сына, не помнил фамилии учителей дочери и понятия не имел, когда очередное родительское собрание. Если у ребёнка с утра температура, он спрашивал сквозь зевоту:
И что ты теперь будешь делать?
Когда рубашка была порвана, он смотрел так, будто я заведующая районом:
Почини, Наташа, ты ж у меня голова.
И вот это «ты у меня умная» он повторял столько раз, что теперь меня передёргивает от припоминания. Эта фраза была его нарядной обёрткой для настоящего смысла:
Я делать не буду.
Вставала я раньше всех. Варила кашу, проверяла тетради, собирала контейнеры с едой, выискивала разбежавшиеся по квартире носки, гладила школьную форму, подписывала дневники. А если вдруг что-то забыто не куплена открытка, ребёнок опоздал к автобусу вина всегда моя. Вообще в нашем доме закон был простой: папа, если что-то делает, «помогает», а мама обязана.
Он умел устраивать спектакли для публики: раз пришёл с пакетом из «Сильпо»:
Смотри, Наташа, я что-то сделал!
Или принёс на пятничный вечер пиццу, нарочно поигрывая перед детьми:
Смотрите, кого папа угощает!
Дети этому радовались праздник же! А потом он садился и, довольный, наблюдал, как все жуют с хрустом, будто это и есть всё его родительство. Никто не видел, как я через час перемывала после этого гору посуды, убирала крохи, думала, чем кормить в воскресенье, выносила мусор и начинала новую неделю с пустой головой.
Я злилась, но и сама себя упрекала он ведь денег приносит, не пьёт. И я сама поверила в ловушку:
Не бьёт, не изменяет, деньги приносит значит, жаловаться нельзя.
Так и молчала уставшая, обессилевшая, словно усталость это национальный долг. Были дни, когда возвращалась с работы и принималась за вторую смену, пока он тянулся к дивану и тянул:
Я устал.
А я думала:
А я разве нет?
Только не произносила это вслух. Осмелишься и сразу драма: «Ты не ценишь, ты не благодарна, я надрываюсь на работе!»
Я всегда буду помнить то родительское собрание. У сына были проблемы с математикой, вызвали родителей. Вечером говорю ему:
Завтра вместе пойдёшь в школу.
Он смотрит, будто я прошу его забраться на Эльбрус:
Наташа, у меня работа.
Я ему:
У меня тоже есть, но я туда буду.
Он, ни на секунду не задумываясь, бросает:
Это твои дела.
Будто учёба детей женская работа. Будто дети это чья-то обязанность по полу.
Так было во всём: прививки, врачи, стоматологи, униформа, туфли, тетрадки, разрешения, поделки, домашки, дни рождения, пироги, списки гостей, пакеты, костюмы, школьные ёлки. Если он появлялся «примерный отец». Я и так понятно. Тяжело было не из-за самой нагрузки тяжело нести её одной, когда другой получает овации просто за то, что существует.
Дома он даже не знал, где что лежит. Как закончится дезодорант:
Купи мне.
Ребёнку нужна тетрадка:
Запиши себе.
Я была памятью, ежедневником, логистом, напоминалкой, инвентарным списком и решением в одном флаконе. Это выматывает, сушит, разрушает ведь семья строится не на совместном быте, а на совместной тяжести. А я тащила всё одна.
Люди вокруг говорили:
Михаил у тебя хороший не пьёт, не гуляет, платит и улыбается.
Говорили, потому что видели рубашки без пятен, аккуратно прибранную кухню, детей с полными ранцами. Никто же не слышит ту тишину, где женщина заглатывает усталость, ведь если деньги есть просить большего вроде стыдно.
Со временем я стала осторожно выговаривать кое-что вслух. Сказала однажды:
Чувствую, что на мне всё.
Он не задумываясь:
Ну я же работаю, Наташа. Чего тебе ещё?
Это был удар. Тогда поняла ход его мыслей: работа его часть, всё остальное твой бонус, получай от любви, материнства, чести.
Когда он умер, пришёл удар не только от потери. А ещё от тишины после неё. Кроме скорби я вдруг вспомнила свою жизнь резко, как в холодной воде. Странное чувство: иногда мне было больно, иногда злилась, а иногда накатывало облегчение, и за это мне было стыдно. Потому что, как бы грубо это ни звучало, впервые мне стало легче дышать никто не спрашивал:
Что на ужин?
Будто я всегда была услугой.
Первые месяцы я жила на автопилоте. Старшие дети говорили:
Мама, передохни.
А я не знала, как отдыхают. Десятки лет я принимала решения. Вставала в пять утра по наитию, проверяла холодильник, составляла список, организовывала и вдруг замерла однажды с мыслью:
А что мне теперь делать со всем этим временем?
Вот тут я впервые поняла, насколько моя жизнь была тяжёлой ведь для себя не оставалось даже воздуха.
На поминках люди шептали:
Он был прекрасным отцом.
Я кивала по привычке. А про себя думала:
Нет. Он был платящим отцом.
Когда детям были нужны чувства была я. Когда они плакали я рядом. Когда терялись я слушала. Он говорил: «Куплю тебе», «Дам на мороженое», «Не плачь» и всё. В этом нет зла, но это не полноценно. И мне надоело, что люди так легко аплодируют неполному, будто этого достаточно.
С годами мои дети начали видеть вещи, которые раньше не замечали. Один однажды сказал:
Мама, я никогда не видел, чтобы папа мыл посуду.
Второй добавил:
Не помню, чтобы он спрашивал, как я себя чувствую.
Ничего не ответила, только замолчала. Мне больно было осознать, что они замечали, но, как все дети, делали вид, будто это так и должно быть.
Сегодня, через пять лет, я не скажу, что мой муж был чудовищем. Нет. Он был во многом правильным человеком. Человеком, который не дал нам голодать, дал стабильность. Но сейчас, с холодной головой, я могу сказать то, чего раньше не осмеливалась: он прекрасно устроился. Устроился в роли, где я делаю всё, а ему достаётся лёгкое признание «отца года» просто за наличие денег. Он устроился в жизни рядом со мной, где всегда я под рукой, всегда готова, всегда ответственная.
И я устроилась но из нужды. Потому что если у тебя дети, работа, квартира, ты не имеешь права упасть. Ты превращаешься в женщину, которая держит всё. Внешне ты крепкая, непрошибаемая. А внутри смертельно уставшая быть крепкой, когда никто толком этого не увидит.
Иногда я думаю: а если бы я имела смелость сказать «нет» уже на заре нашего брака изменилась бы моя жизнь? Или Михаил был из тех, кто понимает только слишком поздно? Мне больно признать, что, даже когда всё выглядело «правильно», я внутри страдала. Я была для всех идеальной женой, а для себя женщиной, о которой никто не заботится.
Сегодня, когда слышу:
Я хороший отец, потому что обеспечиваю.
я не хлопаю сразу. Потому что знаю: часто за этим звучит следующее:
Я плачу, а ты делай всё остальное.
А я была той, кто делала всё остальное.
Пишу я это потому, что вдовья грусть не только тоска. Иногда это честный разбор. Глянуть назад и принять то, что годами называла не своим. Мне пришлось принять: наш брак был не совершенным, а удобным и «приличным». Хорошо выглядел. Но стоил мне спины, сна, рассудка и особого одиночества, которого никто не видел ведь я всегда говорила, что «всё хорошо».
