МУЖИК С ПРИЦЕПОМ
Как сейчас помню тот ноябрьский вечер в нашем селе под Черниговом. Холодный дождь со снегом молотит по окнам, ветер в печной трубе воет так, будто сам леший по деревне бродит, а у меня в медпункте печка горит тепло да уютно. Собираться уж было взялась, как вдруг дверь жалобно скрипнула и на пороге вырос Григорий Плахотюк. Сам высокий, широкий в плечах, а будто и не держится на ногах качает его, будто листком на ветру. И на руках – свёрток: дочурка его, маленькая Лидочка.
Положил её на кушетку, а сам к стене пригвоздился, словно памятник, и ни слова, ни вздоха. Глянула я на девочку сердце заяло в груди. Щёчки, как горят, губы сухие, потрескавшиеся. Мелко так дрожит и шепчет всё: Мама… мамочка… Нет ещё и пяти лет. Температуру смерила ой, Господи, почти сорок!
Гриша, чего ж ты тянул? Когда она у тебя разболелась? спрашиваю, а сама ампулу уже вскрываю, шприц набираю, не жду ответа.
А он молчит, в пол уткнулся, скулы ходуном ходят, руки в кулаки вцепил. Смотрю не тут он, где-то в своей муке. Тут не только ребёнка лечить надо, думаю тут мужику душу залечивать впору, похлеще хвори его рана внутри.
Укол сделала, растерла девочку. Лидочка вздохнула глубже, потихоньку стихла. Я рядом присела, по лобику глажу, успокаиваю. Грише тихо говорю:
Оставайтесь тут. Куда по такому ненастью. Тут на диванчике лягте, а я посижу возле Лиды, присмотрю.
Он только головой мотаёт, а с места ни сдвинется. Так и простоял до самого рассвета у стены. Я весь ночь то компрессы меняю, то пою Лиду из ложечки. Не спится и думается…
Слухам о Григории Плахотюке в селе не счесть. Год назад утонула в Сожнице жена его, Василиса. Красивая была, звонкая, как весенний ручей. После неё, казалось, сам осу́шился. Ходил по свету словно тень. Работал не жалея себя, за домом глядел, за дочкой следил, а в глазах пустота, ледяная тишина. Ни с кем и слова. С мужиками не пить, не говорить только поздоровается сжав зубы.
То злые языки судачили будто ссорились с женой на том берегу, будто горькое слово вырвалось у него да и всё она в реку и шагнула. Он и остановить не успел. С тех пор, говорят, ни капли не берет, а легче ли от этого разве вина отпустит? Она душу жжёт куда сильнее, чем самогонка… Так и поглядывали на него в деревне: мужик с прицепом. Только прицеп был не дочка, а беда, от которой не убежишь.
Под утро Лиде полегчало, жар отступил, глазёнки открыла васильковые, прямо как у матери. Увидела меня, потом папу посмотрела, губки задрожали. А Григорий подошёл, руку её осторожно тронул и сразу отдёрнул, будто обжёгся. Боялся он дочери, в ней отражалась вся потерянная Василиса, вся боль его.
Я их у себя оставила ещё на сутки. Сварила бульончик, Лидочку с ложечки кормлю. Она молчит, только слушается. С той самой беды почти и слов не слышно от неё: “да”, “нет”, и всё. А отец и того меньше. Суп нальёт, хлеб нарежет молча. Косичку тугими пальцами заплетёт молча. И от той их тишины, казалось, воздух резонировал от тоски.
Так и шли их дни. Лида поправилась, но из виду я их не теряла. То пирожки занесу, то банку варенья оставлю якобы некуда девать. Всё гляжу, как живут. А живут как два незнакомца в одном доме. Между ними ледяная стена.
И тут весной приехала к нам в Черниговскую школу новая учительница Ольга Сергеевна. Молодая, тонкая, в глазах тихая грусть. Переехала из Краматорска, за плечами, видать, своя судьбина. Вела класс малышей и Лидочка к ней попала.
Бывает ж, как луч солнца в хмурую избу врывается… Ольга приглядела Лиду сразу, душой почувствовала её молчаливую горечь. Книжку принесёт, то фломастеры подарит, после уроков останется сказку читает. Лида к ней потянулась.
Пришла я как-то давление директорше мерять а они вдвоём в классе: Ольга читает, Лида к ней прижалась, слушает, не дышит. И в глазах спокойствие и свет, каких не видела у неё с прошлого мая…
Григорий сперва на Ольгу смотрел волком. Придёт за дочкой, увидит лицо каменеет. Буркнет: “Пойдём домой” и уводит. Учительнице ни привет, ни прощай. Для него её доброта как пощёчина, жалость хуже всего.
Однажды столкнулись у сельпо Ольга с Лидой выходит, мороженое едят. Григорий навстречу. Молча забрал мороженое, выкинул в урну:
Не суйтесь куда не надо. Сами справимся.
Лидочка в слёзы, а Ольга стоит, глаза в обиде и боли. Григорий развернулся, дочь утащил. Сердце у меня сжалось. Господи, мужик, кого же ты наказываешь себя или ребёнка?
Вечером пришёл ко мне “Сердце, говорит, тиснет”. Я налила ему валокорид, села напротив.
Не сердце у тебя болит, Гриша. Душа твоя не отпускает. Думаешь, молчанием спасаешь дочь? Нет, губишь. Ей слово тёплое надо, не суп горячий, а прикосновение, взгляд. Ты смотришь на неё видишь только свою беду. А отпустить надо, Гриша. Надо!
Слушал, голову опустил, долго молчал. А потом глянул столько в глазах тоски, что самой дышать тяжко стало.
Не могу, Семёновна… Не могу.
И ушёл.
Но однажды всё переменилось. Конец мая, яблони цветут, черёмуха пахнет. Ольга после уроков с Лидочкой осталась, сидят на крыльце школы, рисуют. Лида нарисовала дом, солнце, рядом папа фигура огромная, а возле папы чёрное клякса, как туча мешающая.
Ольга увидела, обняла Лидочку и повела к Плахотюкам. Я шла мимо, хотела проведать, не надо ли чего. Смотрю у ворот мнётся, не знает, как войти. Во дворе Григорий пилит дрова, зло только щепки летят.
Ольга всё-таки подошла:
Простите… Я не к вам. Я Лиду провела. Но кое-что должна сказать.
И стала рассказывать свою боль. О том, как потеряла мужа на трассе под Сумами жива осталась, а жить не хотела. Месяцами задернутые шторы, пустая квартира только боль и вина. Пока не поняла: держась за мёртвое, изменяет памяти любимого. Он хотел, чтоб жила, смеялась, любила. И только благодаря этому выбралась.
Григорий слушал, а лицо менялось. Потом закрыл ладонями глаза и затрясся. Не плакал нет, просто всё тело ходуном.
Я виноват… хрипит в ладони. Не ругались мы, смеялись… Она тогда в реку привет вода холодная. Я кричу, она смеётся… поскользнулась, ударилась… Я не спас, не уберёг…
В этот миг Лидочка вышла на крыльцо. Слушала всё за открытым окном. На отца смотрит и только любовь и жалость в этих детских глазах.
Обняла его за ноги своими худющими ручками:
Папа. Не плачь. Мама на облачке, смотрит на нас, не сердится.
И рухнул Григорий на колени, прижал дочку, захлебнулся в слезах. А Лида гладила по колючей щеке, по голове и повторяла: Не плачь, папочка. Не плачь… Ольга рядом стояла, тихо плакала, но то были слёзы прощения.
Время шло и к осени стало на одну настоящую семью больше. Сижу я как-то на крылечке, греюсь на солнце, и вижу: идут по улице Григорий, Ольга, а рядом Лидочка, весёлая, разговорчивая, смеётся, всех приветствует.
А Григорий… будто не узнать. В плечах гордо, глаза светятся, улыбается счастье простое, семейное. Остановились рядом со мной.
Добрый день, Семёновна, говорит Григорий. Голос мягкий, тёплый такой, что печку не надо топить.
Лида бегом ко мне, букетик цветов протянула:
Это вам!
Взяла я одуванчики, и слёзы потекли от радости. Отцепил он, видно, свою беду страшную. Или ему помогли детская любовь и новое женское тепло.
Пошли они к реке. Теперь для них эта река не место беды, а место жизни. Сидеть на берегу, вместе молчать о светлом, смотреть, как вода уносит всю грусть.
А вы как думаете, хорошие мои, разве может человек один вытащить себя из вязкой печали, или всё же нужна ему протянутая рука?