Уже много лет я была удобной дочкой, будто бы мягкой подушкой в сюрреалистичном доме, где стены плавали, а окна были окрашены розовым светом. В какой-то странный вечер, когда в Киеве на улицах вдруг начали танцевать тополиный пух, я почувствовала, что стала лишней.
Моя сестра мама всегда называла её любимой, будто бы она принесла в дом солнце. Я же была спокойной, разумной, не шумела и не мешала ход часов в зале. Когда отец отправился к ангелам, я осталась жить рядом с мамой, словно тень, которая всегда под рукой. Сестра, давно обретшая мужа и ребёнка, появлялась лишь по воскресеньям, как далекий поезд на горизонте.
Я оплачивала коммунальные счета гривнами, ходила за продуктами в трёх шагах от подъезда, носила дрова зимой, хотя их хватало на весь дом. После работы открывала мамин дверной замок запасным ключом, впускала свежий ветер из Днепра и проветривала комнаты, где солнце словно бы застряло за шкафом. Мама говорила, что справится сама, но никогда не отказывалась от моей помощи.
Сестра повторяла: «Ты у нас сильная». Но в прошлом месяце мама вдруг решила устроить семейный ужин. Был воскресный вечер, стол накрыт белой скатертью, такой чистой, словно её хранили от времени. Сестра и её муж вошли с огромным тортом, а я принесла салат и хлеб, которые никто не заметил, будто бы они были невидимыми.
За ужином мама начала говорить о будущем, про квартиру, словно мечтая о небе над Оболонью; важно, чтобы не было споров после её ухода. Сестра кивала серьёзно, и её глаза были как два маленьких лунных кратера. Я резала помидор, будто бы это была пуговица на старом пальто.
Мама объявила: квартира останется сестре, потому что у неё ребёнок ей нужнее. Муж сестры положил руку ей на плечо, и она опустила голову, словно бы виновата перед ветром. Я осталась с ножом нависшим в воздухе, ожидая не столько награды, сколько обычных слов. Спросила тихо, почему мама не поговорила со мной заранее. Мама сказала: нет смысла, ты всегда понимаешь.
Эти слова ударили меня сильнее, чем сама квартира. Понимать значит ли быть незаметной?
Мама объяснила: ты самостоятельная, работаешь, справишься сама. Сестра молчала, пока ужин будто бы продолжался, а настенные часы тикали громче, словно бы вело их сердцебиение дома.
Когда все ушли, я осталась мыть посуду, а мама сидела у окна, глядя на фонарный свет. Я спросила: думала ли она, что мне тоже нужна безопасность? Мама вздохнула и сказала: ты сильная, а сильные не просят.
Тут я поняла все эти годы я была удобной. Не доброй или любимой, а удобной, как подставка под вазы.
На следующий день я не зашла в мамин дом, где утренние лучи никогда не меняются. Телефон звенел дважды, мама спросила, всё ли у меня хорошо. Я ответила, что хорошо, только я больше не смогу приходить ежедневно. Мама замолчала, будто бы её голос вдруг исчез.
Сестра позвонила позже и сказала: не стоит обижаться. А я не обижалась. Я устала.
Годами я ставила чужие желания выше своих. Годами слышала: «Ты справишься». Сейчас я возвращаюсь в собственную квартиру, оставляю посуду в мойке до утра, если устала. Покупаю себе цветы без причины. Когда мама просит о помощи, спрашиваю у сестры, сможет ли она сходить. Иногда сестра говорит, что занята.
И тогда я понимаю этот груз был не семейным, а распределённым. Но носила его я одна.
Я не разорвала отношения с мамой; просто перестала быть наготове из привычки. Мама теперь говорит со мной осторожнее, сестра стала предлагать помощь. Не знаю, изменится ли решение насчёт квартиры. Но внутри меня изменилось что-то.
Я поняла быть сильной не значит быть безгласной. Иногда, когда на тебя всё строят, нужно отступить, чтобы люди почувствовали твою тяжесть.
Нормально ли ставить границы своей маме, даже если она разочарована?
