В четырнадцать лет я уже знал, что значит сталкиваться с гемиплегическими мигренями редкими приступами, которые могут сделать половину тела бесполезной.
С самого подросткового возраста мне поставили этот нечастый диагноз, о котором многие врачи знали лишь по учебникам. Поначалу приступы повторялись раз в месяц: у меня немело лево, слова вырывались с трудом казалось, будто у меня случился инсульт. Но в двадцать четыре года всё кардинально изменилось. Мигрени потеряли всякую предсказуемость, а затем и вовсе вошли в мою жизнь насовсем. Хроника. Непредсказуемость. Страх.
Меня зовут Сергей Потапов, я родом из Харькова, когда-то работал младшим координатором проектов в перспективной архитектурной фирме. Мне нравилось дело, любил работать в цейтноте, получать заряд бодрости от ответственности. Но когда боль стала ежедневной то сверлящая за глазом, то целая волна неврологических симптомов, из-за которых не мог пошевелить рукой жизнь резко сузилась. За три года доктора перепробовали если не всё, то почти всё. Глотал таблетки с названиями, которые запоминать было бессмысленно, вливали мне Ботокс в голову и челюсть. Переносил нервные блокады болезненные процедуры, после которых на пару дней появлялась надежда, что вдруг теперь поможет. Не помогало.
Ничего не работало.
Бывали дни, когда не мог даже голову оторвать от подушки. Иногда жена, Алёна, помогала идти в душ мышцы левой стороны обещали подвести. Потерял работу, за ней независимость, а потом и уверенность. С ужасом признавал это сам себе. Единственное, что давало хоть слабое облегчение наркотические обезболивающие. Я их искренне ненавидел, но иначе не мог выживать. Благодаря таблеткам смог вернуться на неполную ставку. Но только так, понарошку.
Два-три года назад врачи начали говорить о странной, почти авантюрной идее.
Беременность.
Три невролога повторяли: у женщин с такими мигренями иногда беременность действует как гормональный «перезапуск». Искусственные гормоны не срабатывают. Только естественный вариант.
Мы с Алёной были в шоке. Ребёнка хотели, но обменивать мечту на медицинский эксперимент… «Это риск», буквально сказал доктор Днепров. «Но шанс избавиться от мигреней есть».
Идея пугала не меньше, чем прежняя жизнь.
Так и начался, пожалуй, самый трудный наш выбор.
Пару месяцев мы с Алёной сами избегали разговора. Стоило случиться новому приступу, как ситуация повторялась: отпадает левая рука, роняю стакан, не могу произнести простую фразу жена явно хочет что-то сказать, но молчит как и я. Оба боялись произнести то, о чём думали.
Можно ли втягивать в эту жизнь ребёнка, если, а вдруг, ничего не изменится?
Невролог честно расписал: риски для будущей матери, вероятность осложнений вплоть до критических, шанс, что ничего не изменится после родов тоже не нулевой. И вот ещё что: «Сергей, сказал доктор особенно тихо, всё индивидуально. Гарантировать не могу. Но такое уже бывало».
Эта мысль засела во мне, как камень в ботинке, от которого не избавиться.
Однажды после особо тяжёлого приступа я лежал на холодной плитке в ванной, прижимая щёку к полу. Левая половина тела была неподвижна, речь путалась, всё казалось безнадёжным. Алёна просто сидела рядом, гладила меня по голове. Когда отпустило, прошептал: «Я так больше не могу».
Она не стала спорить.
Мы говорили весь вечер о страхе, ответственности, ребёнке, который ещё не родился. Обсуждали, справимся ли и сможем ли не чувствовать вины, если ничего не поможет. Потом Алёна сказала важное: «Если есть шанс вернуть тебе полноценную жизнь значит наш ребёнок не стыдится будет того, что подарил нам обоим надежду. Он(а) будет знать: спас папу».
Тогда решение было принято.
Беременность далась непросто. Семь месяцев попыток, бесконечный анализы, эмоциональные качели. Когда тест наконец стал положительным, я заплакал от облегчения, страха и надежды одновременно.
Первый триместр был тем ещё испытанием гормоны устраивали сюрпризы, один день бодрость, другой тошнота и тремор. Мигрени не исчезли, но что-то начало меняться. Приступы стали реже, восстановление после них быстрее, боль чуть стихла. Незаметный, едва уловимый сдвиг, который после лет разочарований казался чудом.
Когда срок подошёл к шести месяцам, ежедневные приступы сократились до пары в неделю. Остро не исчезли, но жить стало возможнее.
Помню, как впервые за долгое время провести день без боли я не удержал слёз прямо на кассе в супермаркете. Продавщица покосилась, но мне всё равно с таким облегчением не сталкивался лет пять.
Алёна стала больше улыбаться. Я медленно возвращался к прежней жизни. Осторожно позволили себе надеяться.
Но это было только начало испытаний.
На седьмом месяце случился приступ не похожий ни на что: на минуту полностью потерял зрение, а вернувшись не чувствовал рук.
Слово, которого все боялись, прозвучало из уст врачей.
«Преэклампсия».
Диагноз прозвучал как приговор. Теперь ситуация стала экстренной угроза и для меня, и для будущего ребёнка. Мой невролог и акушерка развели руками: с моей историей мигреней всё намного сложнее.
Меня положили в харьковскую больницу. Пахло антисептиком и свежим зимним воздухом из открытой щели в окне. По коридорам гудели приборы, медсёстры каждую ночь проверяли давление. Ненавидел возвращаться к роли больного.
Но вопреки страхам, мигрени продолжали уходить в тень словно организм сдавал свои позиции.
Зато давление росло.
Врачи обсуждали, не придётся ли стимулировать роды досрочно. «Хотим дотянуть до полного срока, сказал доктор Днепров. Но наблюдаем вас пристально». Ждали, торгуясь за каждый лишний день.
Алёна практически поселилась со мной на больничной койке: ночи на раскладушке, жуткие бутерброды из буфета, держала меня за руку и молча смотрела на тонометр.
На тридцать пятой неделе всё резко ухудшилось. Давление взлетело, страшная боль в голове но не паралич, а ноющая тяжесть и отёк, что-то совершенно иное.
Акушерка вошла с твёрдым голосом: «Нужно рожать. Сегодня».
Я посмотрел на Алёну, сердце било так, как не билось никогда так рано, справится ли дочка?
«Справится, она сильная», прошептала жена, и сама дрогнула.
Роды начались через час. Палата слишком яркая, суетная, набитая приборами и набитом на экстренную ситуацию персоналом. Мне ввели магний, и тело налилось тяжестью, будто удвоилась сила притяжения.
Двенадцать трудных часов.
А в 3:12 ночи на свет появилась наша дочь Варвара, с громким и ясным криком, из-за которого на лицах у всех стояли улыбки до ушей.
Маленькая. Здоровая. Живая. Совершенная.
Я прижал её к груди, слёзы катились по щекам. Алёна поцеловала меня в лоб: «Ты всё сделал. Она здесь.»
А настояющее чудо случилось чуть позже.
Спустя два месяца после рождения Варвары заметил: четвертая ночь качаю дочку, а приступа не было даже слабого. Потом прошёл месяц, второй, третий и ни боли, ни паралича.
Через девять месяцев невролог честно сказал: «У вас ремиссия гемиплегических мигреней».
Я вернулся к полноценной работе. Снова начал бегать по утрам. Стал строить планы без страха, что проснусь как овощ.
Иногда, по ночам, наблюдая, как Варя спит, думаю: как такое маленькое чудо способно развернуть всю мою жизнь? Врачи оказались правы: беременность всё поменяла. Не сразу, не как по волшебству, а незаметно, общим фоном, как рассвет его невозможно поймать по минутам, но итог очевиден, стоит только оглянуться.
Мигрени не исчезли волшебным образом.
Они отпустили и я снова стал собой.
Если чему и научила меня эта история, так это верить в перемены даже там, где кажется, что свет давно погас. Иногда шанс стоит риска, если на кону вся твоя жизнь и жизнь всей семьи.
