Дочь чахла, мать цвела
Осень в том году в пригороде Екатеринбурга выдалась злющая, мокрая, будто сама природа пригорюнилась. Дождь лупил по стеклам фельдшерского пункта с утра пораньше, просился внутрь видать, и у него сердце кольнуло. Сижу, перебираю карты пациентов, а душа как воробьи перед грозой тревожится, хлопает о стекло. Тишина, вроде никто валяться не должен, а тревога скользкая, вредная.
Тут дверь скрипнула, будто ей дали два рубля и попросили потянуть время. На пороге Вера Сергеевна Громова стоит.
Ах, Верочка… Сорок семь ей стукнуло, а выглядит так, будто на нее природа списала свои лучшие краски. Платок сбился на ухо, пальто висит на плечах, как на старой вешалке, под глазами тени такие, что будто сама ночь улыбнулась. А руки! Красные, сочащиеся водой, разбухшие от холодной воды, пуговицу теребят, как будто надеются на судьбу.
Галина Ивановна, шепчет, будто и голос ей выдали в кредит. Капель каких дай мне, а то сердце стучит в горло. И маме, пожалуйста, валидол бы. А то всю ночь, как сова, не спали у неё приступ.
Я сверху очков посмотрела внутри ледяная дрожь. Думаю, не жилец, а призрак. Стоит передо мной, а жизни в ней на донышке, как вода в забытом подполье.
Садись уж, говорю, сама тонометр хватаю. Что же ты себя так мучаешь, сердешная? У тебя лица нет, только паспорт остался.
Некогда мне, Галина Ивановна, к косяку прилепилась, сидеть некогда. Мама там одна, вдруг воды захочет, давление прыгнет, я побегу. Ты лекарство дай, а уж я сама.
Я ей пузырьки сунула, она пальцами как краб, хвать и за дверь. Только по полу ветер холодом потянул. Смотрю в окно, как она по грязи пробирается, думаешь: «Господи, ну за что ей такой жребий?». Ведь не мать у неё там, а гиря на шее.
Нина Павловна женщина с характером, громкая, стати хватает. Всю жизнь в местном управлении провела, командовать любила до дрожи. А как вышла на пенсию сразу слегла.
«Ноги, говорила, не держат, сердце останавливается!»
Десять лет лежит. Десять лет Вера вокруг неё бегает, как ежик вокруг яблока.
На следующий день не выдержала, надела бушлат, пошла проведать. Захожу чистота, как у медсестры, половики хрустят, запах не болезни, а пирогов с капустой.
Нина на кровати будто царица, подушек в три яруса, лицо розовое, гладкое, глазки зоркие и цепкие.
А, Галина Ивановна, басит. Всё-таки пришла? А то от этой бестолковой, кивает в кухню, помощи не дождешься. Я ей тут кричу: «Верка, грудь печёт», а она: «Мама, я корову доить пошла». Корову ей жалко, чем меня, родную мать!
А Вера в это время ведро с водой ставит, тяжёлое, эмалированное. Ноги трясутся, спина колесом, но молча и полы тереть. Слышно только, как дыхание свистит сквозь зубы.
Нина Павловна, пожалей хоть дочь у неё кожа прозрачная!
Пожалеть?! аж на подушках подпрыгнула. А меня кто пожалеет? Я её вырастила, ночей не спала, а теперь стакан воды всей жизни выпрашиваю. Мой крест, Галина Ивановна, болезнь проклятая. Она дочь, ей положено!
Смотрю я, и понимание приходит: здоровья в ней больше, чем в трех крепких мужиках. Болезнь называется «любовь к себе без границ». Жизнь из Верочки тянет, как паук из мухи. И ведь сама верит в свою немочь, аж других заставляет поверить.
А Вера только тряпкой по полу шорк-шорк, шорк-шорк. Этот звук и сейчас у меня в ушах такая безысходность.
Прошёл месяц. Зима уже зубы точит, первый снег колючий, будто сам Дед Мороз рассердился.
Сижу вечером, чай с сушкой грею, и вдруг стук в окно, что аж стекла дрожат.
Открываю соседский парнишка Лёшка стоит, глаза по пять рублей.
Галина Ивановна! Бегите! Тётя Вера упала прямо у колодца. Не встаёт!
Как бежала не помню. Ноги как грибы из земли выросли. Прибегаю, а Вера на мерзлой земле, ведра рядом, вода замерзла. Лицо белое, губы синие.
Собрали мужики, донесли до дома.
Нина Павловна из спальни:
Что за топот?! Верка! Ты где шляешься? У меня грелка остывает!
Я к Вере пульс ниточкой. Еле бьется. Вызвала «скорую», увезли в областную больницу. Инфаркт, серьёзный.
Осталась Нина одна.
Захожу к ней глаза хлопает.
А где Верка? Кто утку вынесет? Кашу мне кто сварит?
В больнице твоя дочь, отвечаю резко. Ты её довела, Нина Павловна. Она между жизнью и смертью.
Врёшь! завизжала. Она это специально! Хотела сбежать от меня! Бросить беспомощную! Эгоистка!
Мне так противно стало, что если б не присяга врача, плюнула бы. Дала воды и ушла. Думаю: как жить будешь, коли рядом никого?
Но судьба скептик с фантазией. На следующий день в деревню приехал автобус, и вышла из него Надя. Внучка Нины, дочка Веры.
Надю в селе не особо жаловали уехала в Москву сразу после школы, лет десять не показывалась. Молва болела гордая, нос воротит. Вера по ней тихо, в подушку плакала, писала письма а ответа не было.
И вот она здесь в кожаной куртке, стрижка модная, взгляд прямой, не похожа ни на мать, ни на бабку.
Зашла ко мне.
Как мама? строго, по-деловому.
Плохо, говорю. В реанимации, врачи говорят истощение.
Надя губы сжала.
Я к бабушке.
Что происходило весь поселок гадал. Но через день я мимо дома прохожу, слышу крик, будто старуху убивают. Забегаю.
Картина: Нина сидит на кровати, красная, руками машет. Перед ней Надя спокойная, как айсберг. В руках суп.
Я не буду есть! орет бабка. Несолёный! Холодный! Верка мне всегда горяченькое подавала! Где дочь?!
Дочь в больнице, потому что ты её довела, спокойно говорит Надя. А я не Вера. Солить не буду. Голодная сама поешь.
Ставит тарелку и уходит.
Воды! вопит Нина. Подай воды, иродка! Я умираю!
Надя на дверях остановилась:
Графин, стакан руки есть? Вперёд.
Я думала, Нина с сердцем всё, конец. Десять лет сама не брала стакан!
Галина Ивановна! Будь свидетелем! Она меня морит голодом, издевается!
Надя глянула и в серых глазах такая боль, что плакать хотелось. Не жестокость это, бабоньки. Это хирургия. По живому, чтобы вытянуть застарелую гниль.
Две недели тренировки бабки. Жёстко.
Утку выносить не буду. Вон кресло-туалет, можешь пересаживайся.
Постель меняй сама, руки есть.
Орать будешь дверь закрываю.
Поселок гудел: «Изведёт старуху!». А я молчала. Потому что видела: старуха ожила!
Сначала от злости, потом (голод не тётка) ложкой маневрировать стала. А когда Надя воду не носила, я своими глазами видела: бабка встала, держась за кровать, и к столу доковыляла.
Через месяц Веру выписали.
Привезла её Надя на такси слабая, бледная, но уже не прозрачная. Заходит, опасается вдруг опять начнётся скандал.
Заходят тишина.
В комнате матери пусто, кровать заправлена.
Вера аж за сердце схватилась:
Умерла?
Нет, смеется Надя. На кухне она.
Проходят Нина Павловна сидит за столом, картошку чистит, в очках, сама себе хозяйка.
Увидела дочь, нож отложила.
Пауза аж часы слышно, тик-так, тик-так.
Вера у косяка, слезы катятся.
Мама ты встала…
Нина глянула, потом на внучку. Взгляд странный не злобный, а растерянный, как будто впервые за столько лет проснулась.
Встанешь тут, буркнула но без яда. С такой жандармом в юбке.
Тихо добавила:
Садись, Верка. Картошка остынет.
Смотрю на них, молодых и старых, думаю: сколько сил уходит на манипуляции эти, на вечное «я болею». А ведь жизнь не черновик, не перепишешь. Иногда нужно не подушку поправлять, а выдернуть её из-под головы.
Весна пришла. Снега ушли, с собой унесли старую, залежалую жизнь.
Май в Екатеринбурге особый: душно от черёмухи, воздух ложкой можно есть. Соловьи поют так, что сердце переворачивается.
Иду вечером мимо дома Громовых. Калитка новая, красная. В палисаднике тюльпаны горят Верина радость.
Во дворе стол накрыт, самовар пузатый сияет на закате.
Сидят трое. Нина в кресле-каталке далеко не ходит, но сама пряник макает. Платок яркий, с люрексом на праздничный лад.
Надя рядом, смеется, ноутбук на коленях теперь работает из деревни.
А Вера Вера по саду ходит, не бежит, а именно ходит. Трогает веточку яблони, нюхает цветок, лицо спокойное, светлое.
Увидела меня Вера, машет рукой:
Галина Ивановна! Заходите на чай! Варенье из крыжовника открыли ваше любимое!
Я вхожу, калитка скрипит родственно, сажусь с ними. Чай крепкий, горячий, с дымком.
Знаете, говорит вдруг Нина Павловна, глядя на закат, я думала, любовь это когда за тобой ходят, всё подают. А оно вот как Любовь это когда не дают согнуться. Заставляют жить, даже когда сил нет.
Вера подошла, обняла. Надя руку бабушки накрыла.
Сидим, тишина благодатная. Сверчок за печкой скрипку настраивает, где-то корова мычит стадо возвращается. Хорошо, Господи, спокойно. Верится, что всё будет в порядке.
Смотрю на свой фельдшерский пункт, на дороги, на домики с наличниками и думаю: нет места лучше, чем родная деревня, когда дома мир да лад. Тут и воздух лечит, и земля сил придаёт, если только злость выполоть, как сорняк.
