Дочь угасала, мать цвела
Осень в том году в Перецке выдалась мерзкая, хмурая, как будто природа сама что-то в себе оплакивала. Дождь барабанил по стеклам деревенской амбулатории с самого утра, будто хотел войти и спрятаться от холодов. Я сижу, перебираю медицинские карты, сердце давит тревогой тишина кругом, серьёзных больных нет, а на душе словно кошки скребут и не дают покоя ничему.
Вдруг дверь скрипнула, тяжело так, будто пропускала сквозь себя всю печаль. На пороге Вера Столярова. Ах, Верочка… Женщина пятьдесят лет с хвостиком, а взгляд будто только что из-под печи вылез. Серый платок сбился на затылок, пальто висит на плечах, как на крючке. Красные, опухшие руки от ледяной воды дрожат и маются с пуговицей у воротника. Под глазами тёмные круги, будто углем нарисованы.
Александровна, шепчет она охрипшим голосом, дай мне чего от сердца. Бьётся в горле, сил нет. Маме бы ещё Корвалол, всю ночь с ней маялась не спим уже который раз.
Я смотрю поверх очков, и внутри чудится: не жилец она. Стоит передо мной человек, а жизнь в ней как воды в колодце, на дне чуть влаги осталось.
Садись, говорю, тонометр достаю, чего ж ты себя не бережёшь, родная? На тебе лица нет.
Некогда, Александровна, не садится, к косяку прислоняется. Мать дома одна, вода понадобиться может, давление скакнёт я бегать должна. Только лекарства дай.
Дала я ей пузырьки, руки у неё трясутся, не гнутся совсем, схватила и за дверь. Только сквозняк холодом по ногам прошёл. Смотрю: идёт она по грязи, сутулая, к дому своему и думаю: «Господи, за что же ей такая доля?». Не мать у неё там, а камень на шее.
Зинаида Петровна баба громкая, характер железный, всю жизнь в сельсовете просидела, командовала, как только могла. Пенсию получила слегла.
«Ноги, орёт, не держат! Сердце, вопит, останавливается!»
Десять лет лежит. Десять лет Вера вокруг неё кругами ходит.
На следующий день не вынесла душа, взяла пальто и пошла к ним домой вроде как «проведывать». Захожу чистота идеальная, пыли нет, половик хрустит под ногами, запах не болезни. Пахнет пирогами и жареными грибами.
Зинаида на кровати возвышается, словно царица на троне. Подушек гора, лицо розовое, ни морщинки, глаза яркие, проникающие.
Александровна, гремит голосом, пришла? А то эта неумёха мотает на кухню, не дождёшься толка. Я ей «Верка, у меня в груди жар», а она «Мама, сейчас корову додою». Корова для неё роднее матери!
А Вера ведро тяжёлое эмалированное волочит, спина колесом гнёт, ноги подламываются. Поставила ведро и тут же на колени, полы натирает, молча работе преданная. Слышно только тяжёлое дыхание.
Зинаида, жестко сказала, пожалела бы дочь, она у тебя прозрачная стала.
Пожалеть?! из подушек выскочила. А меня кто? Я её растила, ночей не спала, а теперь стакан воды выпросить не могу! Это мой крест болезнь! Она дочь! Обязанность её!
Смотрю на Зинаиду и понимаю: на троих бы мужиков её здоровья хватило. Болезнь у неё не в теле, а в душе: любовь к себе, без границ. Тянет жизнь из Веры, как паук из мухи, и сама верит в свою немощь, так что и другие верят.
А Вера не поднимает головы, тряпкой по половицам шуршит. Шорк-шорк, шорк-шорк этот звук поселился у меня в ушах.
Прошёл месяц зима подкралась, первый снег злой, колючий. Вечером сижу, чай пью с баранками, вдруг стук в окно, стекло дрожит.
Открываю соседский парнишка, Павлуша, стоит. Глаза кругом.
Александровна! Спасайте! Тётя Вера у колодца упала! Не встаёт!
Как бежала не помню, ноги сами несли. Пришла Вера на замёрзшей земле, ведро разлилось, ледком взялось. Лицо белое, губы синие.
С мужиками занесли в дом. Зинаида из спальни орёт:
Что за шум?! Верка! У меня грелка остывает!
Я к Вере пульс тонкий, еле-еле. Скорую вызвали, увезли в городскую больницу, инфаркт тяжёлый.
Осталась Зинаида одна.
Заходила к ней сидит, хлопает глазами.
Где Верка? Кто утку вынесет, кашу сварит?
Вера в больнице, строго сказала. Довела её ты, Зинаида. Помирает она.
Врёшь! визгнула. Сбежать хочет! Бросить меня! Эгоистка!
Так противно стало Дала воды, таблетку и ушла. Думаю: как бы ты теперь одна жить-то?
Судьба любит удивлять. На следующий день пришёл автобус из города и из него вышла Надя, внучка Зинаиды, Верина дочь.
Надю тут не любили: уехала на учёбу сразу после школы, десять лет не появлялась. Считали нос задирает от сельчан. Вера по ней плакала, письма писала ответов не было.
Теперь она здесь: куртка кожаная, короткая стрижка, взгляд жёсткий, прямой не похожа ни на мать, ни на бабку.
Сначала ко мне зашла.
Как мама? спокойно спрашивает.
Плохо мама, говорю, в реанимации. Полная истощённость.
Надя губы сжала, челюстями пересело что-то.
Я к бабушке.
Что у них было всё село гадало. А через день мимо дома иду крик, как будто убивают старуху. Забежала.
Картина: Зинаида красная, размахивает руками, Надя спокойная, в руках тарелка с супом.
Не буду это есть! Холодное! Несолёное! Верка бы горячее принесла! Где моя дочь?!
Дочь в больнице, потому что ты довела, спокойно отвечает Надя. А я не Вера. Солить не буду. Не хочешь не ешь.
Ставит тарелку и уходит.
Воды! орёт Зинаида. Я умираю!
Надя обернулась:
Вон графин. Вон стакан. Руки есть подавай сама.
Думала, попадёт, а она десять лет сама стакан не брала!
Александровна! зовёт меня. Свидетелем будешь! Она издевается!
А я смотрю ей в глаза такая боль там, что плакать хочется. Это не жестокость, а хирургия: режет гной, чтобы вышел.
Две недели Надя бабку «дрессировала»: утку сама, постель сама, крик уйду. Село шептало: «Изведёт старуху», а я молчала. Потому что видела: Зинаида ожила!
Сначала злилась, потом сама ложкой стала есть, потом воду сама взяла и до стола доковыляла, крепко держась за спинку кровати.
Через месяц выписали Веру привезла Надя на такси. Вера ещё слабая, но уже не прозрачная, держится за дочь, в дом заходит осторожно ждет, что начнётся обвинение.
В избе тишина.
В комнате кровать заправлена. Вера аж за сердце схватилась.
Умерла?
Нет, усмехнулась Надя. На кухне она.
На кухне Зинаида Петровна, в очках, картошку чистит. Сама! Увидела Веру нож отложила, пауза такая, что слышно, как ходики тикают.
Вера к косяку прижалась, слёзы по щекам:
Мама ты встала…
Зинаида посмотрела на Верку, потом на Надю взгляд не злой, растерянный словно впервые за много лет очнулась.
Тут встанешь, буркнула, но без яда, с этой жандармом в юбке.
Помолчала и тихо добавила:
Садись, Верка, картошка стынет…
Думаю, сколько сил люди тратят на эти узлы манипуляций и страданий, а ведь жизнь одна, не перепишешь. Иногда надо не подушку поправлять, а выдернуть чтобы спасти.
Прошла зима, растаяли грязные снега, унося старую жизнь. Пришёл май. В Перецке май это сладкий воздух черёмухи, синее небо, вечерние хороводы соловьёв.
Вечером иду мимо дома Столяровых калитка новая, в палисаднике тюльпаны горят, Верина радость.
Во дворе стол накрыт самовар блестит на солнце. Трое сидят: Зинаида в кресле-каталке, сама чашку держит и пряник макает; Надя смеётся, ноутбук на коленях работает удалённо; Вера по саду гуляет медленно, осторожно, трогает ветки, нюхает цвет. Лицо светлое, спокойное, глаза живые.
Увидела меня машет рукой:
Александровна! Заходите на чай! Варенье из крыжовника!
Захожу, калитка скрипит знакомо. Сидим с ними, чай хороший, с дымком.
Знаешь, Александровна, вдруг сказала Зинаида, глядя на закат, я думала, любовь это когда за тобой ходят, всё дают А оно любовь, когда не дают опустить руки. Заставляют жить, даже если сил нет.
Вера за плечи обняла её, Надя руку бабушкиную накрыла своей.
Тихо за печкой сверчок скрипку настраивает, вдалеке корова мычит стадо домой возвращается. Спокойно и крепко, как хотелось бы жить всегда.
Смотрю на свой амбулаторий, на дороги, на домики с резными наличниками. Нет на земле лучше места, чем родная деревня, если дома мир и порядок. Здесь и воздух лечит, и земля силу даёт, если только злобу выполоть, как сор.
