В четырнадцать лет я уже умело разбиралась с гемиплегическими мигренями такими редкими и коварными штуками, после которых половина тебя буквально отправляется в отпуск без уведомления. Все мои знакомые врачи только в мединституте про это слышали. Первое время приступы настигали раз в месяц: слабость буквально выбивала меня с левой стороны, язык заплетался, будто я только что выиграла лотерею на инсульт и кому-то забыла об этом сообщить
Но вот настал мой двадцать четвертый год, и моя жизнь бодро пошла под откос. Паршивые мигрени внезапно решили, что расписание это для слабаков, и прописались у меня насовсем. Хроника. Непредсказуемо. Жутко, как лимон в борще.
Меня зовут Алёна Петрова. Родилась я и выросла в Харькове, а до того, как мигрени заявили свои права, я прекрасно работала младшим координатором проектов в одной дружно растущей архитектурной конторе. Любила свою работу и за дедлайны, и за ощущение, что моя суета кому-то в этой жизни нужна. Но как только боль стала ежедневной сверлящей глаз или накрывающей неврологическими выкрутасами, когда даже руку не поднять и прощай, клавиатура моя жизнь усохла быстрее мандарина на батарее.
Почти три года меня лечили чем только не попадя: я глотала таблетки с названиями, будто их выдумывают на скучных лекциях по органической химии. Делали даже Ботокс в голову честно говоря, такой укол вызывает желание воспрянуть, но только минут на пять. Были блокировки нервов, диеты как у голодного монаха, строгий режим. Итог ничего не помогло.
Бывали дни, когда подушка становилась лучшей подругой, и я всерьёз подумывала поступить в клуб любителей не вставать с кровати. Муж мой, Илья, иногда буквально стаскивал меня в душ левая сторона опять объявила забастовку. Потеряла работу, потом самостоятельность, а потом медленно и чувство, что я вообще что-то могу без гугления «как жить с собой». Только обезболивающие дали шанс хотя бы наполовину прикинуться человеком. Я их терпеть не могла, но выбирать не приходилось иначе ловила бы недопонимание даже с собственным чаем. С ними было возможно выйти хоть на полставки. Чуть-чуть.
И вот, где-то пару лет назад врачи затаились, порывшись в тяжелой артиллерии старых гипотез, и предложили что-то между отчаянием и научной фантастикой беременность.
Три невропатолога, три разных лица и та же теория: иногда вот бывает у женщин твёрдая перезагрузка, если выносить беременность до конца. Медикаментами не повторить, эксперимент по любви.
Мы с Ильёй впали в оцепенение. Детей, конечно, хотели, но перезапускать здоровье через аистовую дипломатию… Один врач чесал затылок: «Это, конечно, ставка. Но иногда бывает полный отход мигреней».
Мы этого жутко боялись. Но продолжать жить как раньше это пугало куда сильнее.
Так началась самая трудная дилемма в жизни.
Мы с Ильёй проговорили и промолчали массу часов, обнимались под приступами, падали из-за паралича в кухне и улыбались неловко: оба думали одно и то же, но слух не говорили а стоит ли вообще заводить ребёнка, вдруг не получится?
Невролог, доктор Ларионов, всё разложил как на экзамене: риски для меня, риски осложнений, возможная пустая надежда. Но тихо добавил: «Алёна, я видел такое на практике Не могу обещать, но».
Это засело во мне, как ложка косточки в компоте.
Однажды ночью, после особо крутой атаки, я залипла на холодной плитке ванной, слушая собственную немощь. Рядом сидел Илья и молча гладил волосы. Когда паралич немного отступил, просипела: «Я больше так не могу».
Он не стал спорить.
Болтали до утра про страх, ответственность, родительство в теории и кошмар наяву. И вот из уст Ильи: «Если это даст тебе шанс хоть временно снова жить ни один наш ребёнок не вырастет с чувством, что был обузой. Он будет знать: он тебя спас».
В тот момент мы и решились.
Сразу сказать, всё было не как в кино. Семь месяцев попыток, анализов, пеших паломничеств по врачам и качелей вряд ли кто-то дал бы за это медаль, но я выкормила надежду. Когда тест наконец показал две полоски, я так разрыдалась, что Илья решил вызывать скорую. Это были слёзы и радости, и страха, и «ну неужели, Господи!».
Первый триместр просто квест. Гормоны унестись могут не хуже трамвая: сегодня ты летаешь, завтра закидывает в мутную тоску вместе с тошнотой. Мигрени пропадать не спешили, но стало полегче: приступы чуть реже, паралич быстрее проходил, боль чуть притупилась. После лет уныния это, знаете, почти карамель на языке.
К шестому месяцу беременная жизнь сделала мне спецподарок: из ежедневной мигрени осталось два-три раза в неделю. Жить можно, ух!
Первый день без мигрени я разревелась прямо на кассе в «АТБ». Кассирша смотрела тревожно, но я только счастливо улыбалась: целых пять лет я не знала такого чувства.
Илья начал чаще улыбаться, я снова стала похожа на себя. Осторожный оптимизм как вода в пустыне.
Но книга приключений стала только на половине.
В седьмом месяце настиг необычный приступ: на минуту ушёл весь свет, руки не слушались вовсе. И тут врачи выдали слово, которого я боялась как встречи с налоговой «преэклампсия».
На нас это обрушилось как грохот в коммуналке: давление, риски для будущей дочки и меня. С моим «ветераном-неврологом» всё осложнилось вдвойне.
Меня закинули в Харьковскую областную больницу. Палата пахла хлоркой, сквозняк из окна напоминал о зиме, приборы пиликали так, что даже кот бы сбежал. Медсёстры бегали каждые полчаса. Ненавидела это чувство абсолютной беспомощности.
Я бы сказала: мигрени, похоже, решили победить на «сдачу». Только давление не сдало позиции.
Обсуждали преждевременные роды: «Нам бы до срока дотянуть, говорил Ларионов, но следим за тобой, как за президентским кортежем». Каждый день как сделка с собственным телом на новый рубленный кусочек надежды. Илья ночевал в больнице, познал все секреты омерзительных больничных бутербродов, держал меня за руку через каждое измерение давления.
И вот на 35 неделе всё опять сорвалось. Давление в четыре курса газы, голову разрывало, думала мигрень, но ощущения «новое кино». Отеки, тяжесть по всему телу.
Акушерка зашла с лицом, как у учителя во время контрольной: «Алёна, сегодня рожаем».
Посмотрела на Илью с ужасом: «Рано? Она справится?»
«Она сильная», шёпотом ответил он, только голос дрогнул.
Роды прошли на ура: двенадцать часов, куча знакомых и незнакомых приборов, «магнезия» навела тяжесть в каждой клетке организма, но на свет раздался крик нашей дочки Варвары. В 3:12 ночи. Здоровая, хоть и крошечная.
Я прижала Варю к себе, слёзы катились градом, Илья целовал лоб: «Ты смогла. Она здесь».
А потом Через два месяца после родов Варвары я вдруг заметила: знаете, нет мигрени уже несколько недель. Даже тень не проскользнула.
Через четыре месяца отметила девяносто дней без приступа.
Через девять месяцев Ларионов официально произносит: «Гемиплегические мигрени в ремиссии».
Я снова работаю! Открыла для себя утренние пробежки! Планы, а не только мысли о том, как бы не перекрасить кухню в бледный от страха.
Иногда ночью стою над кроваткой и думаю: как существо в полметра ростом могло так меня перезагрузить? Врачи были правы: беременность всё изменила. Не мгновенно и не чудом, но как рассвет: не замечаешь минуту за минутой, но это не спутать ни с чем, если оглянуться.
Мигрени не просто ушли.
Они меня отпустили.
