В четырнадцать лет я уже сталкивалась с гемиплегическими мигренями редкими приступами, способными лишить движения половину тела.
В четырнадцать лет мне поставили диагноз “гемиплегическая мигрень” настолько редкое заболевание, что большинство врачей только читали о нём в учебниках. Первое время приступы случались раз в месяц: левая сторона тела отнималась, речь становилась невнятной, как после инсульта. Но когда мне исполнилось двадцать четыре, всё переменилось. Мигрени перестали подчиняться привычному ходу, поселившись в моей жизни навсегда. Хронические. Непредсказуемые. Пугающие.
Меня зовут Анна Воронцова; я росла и училась в Киеве, работала младшим координатором проектов в перспективном архитектурном бюро. Любила свою работу, испытывала удовольствие от дедлайнов и ощущала настоящий смысл жизни. Но когда боль стала ежедневной та самая сверлящая тяжесть за глазом или целая волна неврологических симптомов, отнимающих руку, моя жизнь превратилась в тень самой себя почти мгновенно. Три года врачи пытались всё, что возможно. Ротации препаратов с замысловатыми названиями, инъекции Ботокса в кожу головы и челюсть, болезненные блоки нервов, строгие диеты но ничто даже не приглушило симптомы. Только сильные обезболивающие давали мне возможность кое-как держаться на плаву. С ними я начала работать хотя бы неполный день. Впритык.
Потом, года два-три назад, появился новый, отчаянный совет. Диковинный. Спорный.
Беременность.
Три невролога сказали одно и то же: у некоторых женщин с такими мигренями вынашивание ребёнка может стать своеобразной “гормональной перезагрузкой”. Воссоздать этот эффект медикаментами или искусственными гормонами не удаётся. Был только один способ попробовать.
Мы с мужем его зовут Павел были ошарашены. Мы всегда хотели детей, но не так, чтобы это стало медицинским экспериментом. “Это риск,” признался доктор Гудз, мой невролог. “Но есть шанс, что приступы исчезнут”.
Мы боялись. Но перспектива продолжать жить, как прежде, пугала сильнее.
Так началось самое тяжёлое решение в моей жизни.
С Павлом мы долго делали вид, что не замечаем темы. Каждый раз, когда случающийся приступ лишал меня чувствительности в руке или я роняла стакан, Павел порывался что-то сказать, но останавливался. Мы оба знали, о чём думаем.
Стоит ли рисковать и приводить в этот мир ребёнка, если моё состояние не изменится?
Доктор Гудз описал всё предельно честно: риски беременности с такими мигренями, шанс осложнений, вероятность того, что ничего не изменится. Но он рассказал ещё кое-что важное. “Анна, я видел такое. Не могу ничего обещать, но это случается”.
Эта мысль поселилась во мне, как камень, который невозможно вытащить.
Однажды ночью, после особенно жестокого приступа, я лежала на холодном кафеле в ванной, обнимая щекой плитку. Левая сторона была почти неподвижна, речь спутана. Павел просто сидел рядом и гладил меня по волосам. Когда парализация наконец отступила, я прошептала: “Я больше так не могу”.
Он даже не пытался возражать.
Мы проговорили ночь напролёт. Про страх. Про ответственность. Про будущего ребёнка; справедливо ли заводить его, зная мою нестабильность. Но Павел сказал тогда то, чего я не забуду: “Если это даст тебе шанс вернуть нормальную жизнь, наш ребёнок никогда не будет думать, что стал обузой. Он будет знать, что спас тебя”.
Так и было принято решение.
Беременность началась непросто. Семь месяцев попыток, анализов, врачей, эмоциональных перепадов изматывали нас до предела. Когда тест наконец оказался положительным, я так плакала, что Павел перепугался. То были слёзы облегчения, страха, надежды.
Первый триместр оказался тяжелейшим. Гормоны бушевали непредсказуемо: иногда просыпалась бодрой, иногда дрожала от тошноты. Мигрени не исчезли, но что-то едва заметно изменилось: приступы стали реже, парализация проходила быстрее, боль слегка стихла. Это была крошечная перемена, но после лет отчаяния почти чудо.
К шести месяцам беременности ежедневные приступы сменились на два-три в неделю. Не ушли, но стали выносимыми.
Первый день без мигрени чуть не стал для меня новым праздником я заплакала прямо на кассе в магазине, и кассир донёс до меня сочувственный взгляд. За пять лет я впервые ощутила настоящую свободу.
Павел снова начал улыбаться. Я пришла в себя. Мы позволили себе слабую надежду.
Однако беременность ещё не сказала своего последнего слова.
В седьмом месяце случилось нечто новое: зрение на минуту исчезло полностью, а вернувшись, оставило обе руки нечувствительными.
Тогда врачи произнесли слово, которого я боялась больше всего.
“Преэклампсия”.
Диагноз ударил нас как молот. Беременность, которую мы ожидали как спасение, вдруг оборвалась угрозой жизни. Повышенное давление, опасность и для ребёнка, и для меня. В моём случае всё ещё труднее.
Меня положили в университетскую клинику при Киево-Могилянской академии под постоянное наблюдение. Палата пахла дезинфекцией и морозным ветром из форточки. Аппараты, постоянные проверки. Я ненавидела чувствовать себя беспомощной.
Странно, но мигрени при этом не усилились. Наоборот становились всё мягче, как будто мозг сдался.
А вот давление не отпускало.
Врачи обсуждали срочные роды. “Хотим дотянуть до максимального срока”, говорил доктор Гудз, “но твоё состояние требует внимания”.
Текли недели. Каждый день война между организмом и часами. Павел буквально поселился в больнице: ночевал на неудобном раскладном кресле, питался ужасными бутербродами из буфета, держал меня за руку при каждом замере давления.
И вот на 35-й неделе всё резко изменилось. Давление взлетело. Головная боль достигла предела, я испугалась возвращения паралича, но его не было лишь жгучая тяжесть, отёки, что-то новое.
Акушерка вошла тихо и строго: “Анна, сегодня будем рожать”.
Я посмотрела на Павла, переполненная тревогой “Не слишком рано? Она будет в порядке?”
“Она сильная”, он с трудом выдавил эти слова.
Роды вызывали медикаментозно через час. Родзал был слишком светлым, в нём суетились люди и рулил целый медицинский отряд. Магния сульфат для профилактики судорог делал тело тяжёлым казалось, будто гравитация усилилась вдвое.
Роды длились двенадцать мучительных часов.
В 3:12 утра на свет появилась наша дочка Варвара. Она кричала так пронзительно, что все медсёстры облегчённо улыбнулись.
Маленькая, но здоровая. Живая. Совершенная.
Я держала её у груди, слёзы капали на мягкие волосы. Павел поцеловал меня в лоб и прошептал: “Ты справилась. Она с нами”.
Но настоящее чудо случилось позднее.
Через два месяца после рождения Варвары я вдруг поняла: сижу ночью, качая её, и не чувствую даже намёка на мигрень. Не слабой боли ничего.
Спустя четыре месяца я насчитала девяносто дней без единого приступа.
К девятому месяцу мой невролог назвал мигрень “ремиссией”.
Я вернулась к полноценной работе. Начала бегать по утрам. Стала строить планы на будущее без страха однажды проснуться парализованной.
Порой ночью я смотрю, как Варвара спит, и думаю как такое крошечное существо могло вернуть мне всю жизнь назад. Врачи оказались правы: беременность изменила всё. Не сразу, не по волшебству, а постепенно как рассвет, которого не замечаешь с минуты на минуту, но нельзя не заметить, если повернуться и взглянуть в прошлое.
Мигрени не просто исчезли.
Они отпустили меня.
