В четырнадцать лет я уже боролась с гемиплегическими мигренями редкими приступами, способными парализовать половину тела.
С самого подросткового возраста у меня нашли гемиплегическую мигрень настолько редкое заболевание, что большинство докторов знали о нем только по учебникам. Первые годы приступы случались раз в месяц: у меня отнималась левая сторона тела, речь становилась неразборчивой, будто я перенесла инсульт. Но когда мне исполнилось двадцать четыре, все изменилось. Мигрени перестали подчиняться расписанию: они стали хроническими, непредсказуемыми и пугающими.
Меня зовут Елизавета Павлова, я родилась и выросла в Санкт-Петербурге. До мигреней я была младшим координатором проектов в архитектурной фирме. Обожала работу, скорость дедлайнов, командную атмосферу. Но когда боль стала ежедневной то сверлящая за глазом, то новая волна неврологических симптомов, парализующих руку, моя жизнь сузилась в одно мгновение. Почти три года врачи пробовали все, что было возможно: десятки лекарств с сложными названиями, уколы Ботокса в кожу головы и челюсть, болезненные блокировки нервов, строгие диеты. Ничего не помогало. Только обезболивающие давали временное облегчение, и я их ненавидела, но без них не справлялась. С ними я едва смогла вернуться на работу хотя бы на полставки.
Пару лет назад доктора стали предлагать неожиданный вариант. Даже отчаянный.
Беременность.
Трое невропатологов сказали одно и то же: иногда у женщин, как я, беременность может перезапустить гормональный фон и избавить от мигреней. Искусственными гормонами этого не достичь, только натурально через беременность.
Мы с мужем, Игорем, были в шоке. Завести детей мы хотели, но не под давлением диагноза. «Это риск», честно признался доктор Синицын. «Но есть шанс, что приступы исчезнут навсегда».
Мы испугались. Но жить дальше, как было, было еще страшнее.
Так начался мой самый трудный выбор.
Месяцами мы с Игорем не решались обсуждать это серьезно. После каждого приступа, когда я заново теряла чувствительность в руке, роняла чашки, не могла связно говорить, Игорь только открывал рот и тут же закрывал. Оба боялись озвучить главное: не эгоистично ли завести ребенка, если я сама едва держусь на ногах?
Доктор Синицын подробно объяснил: беременность с такой мигренью рискованное дело, возможны осложнения и нет никакой гарантии, что всё изменится. Но добавил: «Елизавета, я видел случаи, когда это работало. Не могу ничего обещать, но шансы есть».
Эта мысль не выходила из головы, жила тяжелым камнем в груди.
Однажды, после особенно тяжелого приступа, я лежала на полу в ванной, прижимаясь щекой к холодной плитке. Левая сторона не слушалась, речь была невнятна. Игорь молча гладил меня по волосам. Когда паралич наконец ослаб, я тихо сказала: «Я больше так не могу»
Он не стал спорить.
Ночью мы говорили обо всем: о страхах, о рисках, о ребенке, особенно мучил вопрос, не будет ли наше решение для будущего малыша несправедливым. Игорь вдруг сказал: «Если это даст тебе шанс снова быть счастливой, наш ребенок никогда не будет считать себя обузой. Он будет знать: он тебя спас».
В ту ночь решение созрело.
Беременность далась непросто. Почти семь месяцев мы ждали, анализы, обследования, эмоциональные качели. Когда тест наконец стал положительным, я так расплакалась, что Игорь подумал, что-то случилось. Это был вздох облегчения, страха и надежды в одном.
Первый триместр был мучительным: гормоны скакали, то казалось, что я полна сил, то снова тошнило и трясло. Мигрени пока что никуда не делись, но приступы стали реже, слабее, быстрее отпускали. Это было не чудо, а только намёк, но после лет отчаяния даже намёк был огромной удачей.
К шестому месяцу частота приступов снизилась до двух-трёх раз в неделю. Полностью они не прошли, но стали переносимыми и управляемыми.
Впервые за многие годы я прожила день без головной боли и расплакалась прямо на кассе в «Пятёрочке». Кассирша посмотрела на меня странно, но мне было всё равно: я почувствовала свободу, которой не знала уже пять лет.
Игорь стал чаще улыбаться, я снова ожила. Мы позволили себе чуть-чуть надеяться.
Но испытания ещё не закончились.
На седьмом месяце случился необычный приступ: зрение исчезло полностью почти на минуту, потом я вдруг перестала ощущать обе руки.
Врачи назвали страшное слово: «Преэклампсия».
Диагноз рухнул на нас тяжёлым молотом. Беременность, надежда на исцеление, вдруг стала экстренным случаем. Высокое давление угрожало и ребенку, и мне. Учитывая неврологию, риски удваивались.
Меня положили в университетскую больницу имени Боткина. В палате пахло хлоркой и зимним воздухом из форточки. Всё время звенели приборы. Медсестры ежечасно проверяли давление и температуру. Я ненавидела снова нуждаться в чужой помощи.
Странно, но, несмотря на страх, мигрени не усилились наоборот, почти прекратились, словно мой организм сдался.
А вот давление поднималось всё сильнее.
Врачи всё чаще обсуждали досрочные роды. «Мы держим до максимального срока, но всё под контролем», говорил доктор Синицын. Время тянулось невыносимо. Каждый день походил на торг между моим телом и часами. Игорь почти переехал в больницу: спал на узком кресле, ел бутерброды из буфета, был рядом на каждом осмотре.
На 35-й неделе давление резко возросло, началась дичайшая головная боль я испугалась, что возвращаются прежние приступы, но это было другое: отёки, тяжесть, туман.
Врач вошёл и деловито сказал: «Елизавета, сегодня рожаем».
Я посмотрела на Игоря в полном ужасе: «Слишком рано? Она справится?»
«Она сильная», прошептал он, и внутри его голос дрогнул.
Через час началась стимуляция родов. Родильное отделение казалось слишком ярким, шумным, полной людей и аппаратов для любой непредвиденной ситуации. Я лежала под капельницей с магнезией от судорог, тело тяжелело, словно вдруг стало вдвое тяжелее.
Роды длились двенадцать часов.
В 3:12 ночи наша дочь Варвара появилась на свет закричала так яростно, что у всех медсестёр вырвалась улыбка.
Малышка была хрупкой, но здоровой. Живой. Совершенной.
Я прижала её к себе, слёзы текли по щекам. Игорь поцеловал меня в лоб и прошептал: «Ты справилась. Она здесь».
А настоящий чудо произошло позднее.
Через два месяца после рождения Варвары я вдруг поняла: я уже недели не испытывала ни одной мигрени. Даже лёгкой боли не было.
Через четыре месяца ни одного приступа. Девяносто дней абсолютной тишины в голове.
На девятом месяце доктор Синицын сказал, что моя мигрень «в ремиссии».
Я вернулась на полную ставку, снова начала бегать по утрам, впервые за долгие годы планировала будущее, не боясь проснуться парализованной.
И иногда, поздно ночью, разглядывая спящую Варвару, думаю: как такое крошечное существо смогло перезапустить всю мою жизнь? Врачи оказались правы: беременность изменила всё. Не молнией, а словно рассвет не заметен каждую минуту, но неоспорим, если обернуться назад.
Мигрени не просто ушли.
Они меня отпустили.
