Я будто оказалась в каком-то странном сне, полном белого дыма и остановившихся часов. В этом сне я уже много лет замужем. Встретила мужа еще во времена студенчества, в туманном Харькове, когда где-то по улицам гоняли трамваи, а воздух дрожал от юношеских надежд и неясных гроз. Других мужчин я даже не замечала не потому что не встречались, а скорее, я просто выбрала Ивана и прикипела к нему навеки, будто огромная доисторическая рептилия, вымершая в верности одному человеку.
Мы расписались на третьем курсе. Молодые, зелёные, словно кленовые листья весной. Была ли у нас настоящая любовь? Не знаю, но, наверное, была если под одной крышей мы провели столько лет. Одногруппники ставили нас в пример, хотя парочек в группе хватало. Видимо, за то и ставили, что мы никогда не могли быть друг без друга, даже когда над Харьковом собирались синее тучи.
На четвёртом курсе в нашем сонном доме появился ребёнок. Учиться не бросили преподаватели где-то прищурились, но пошли навстречу, а дерзости за нами не водилось. С цепкостью и упрямством довели образование до диплома, и уже весной, под звон рюмок, отпраздновали наш успех. Иван мне всегда помогал; вместе и кастрюли мыли, и полы терли, и пелёнки на батареях развешивали.
Другая жизнь без Ивана мне даже не представлялась. Для меня мой муж был идеалом в нём было и родное, и загадочное. Мы словно дополняли друг друга тихими полутенями, редко ссорились. Такая тишь да гладь самое время мечтать о дочке. И через пару лет после сына появилась на свет Варвара.
А почему бы и нет? Заботливый муж, крепкий сын, всё вроде бы в порядке, да только счастье наполнилось каким-то воздушным медом липким и плотным. В такой семье обязаны рождаться счастливые дети, иначе и быть не может.
Вроде бы я самая счастливая женщина под луной. Иван любит меня, помогает, даже несмотря на вечные ночные смены. Приезжает домой и играет с детьми, а мне оставляет время на себя, чтобы я могла хоть немного присниться сама себе. Ничто не предвещает беду… Но вдруг я замечаю, что Иван стал чужим, ледяным. Исчезают в нём повседневные радости; задерживается, ворчит часто, взгляд ускользает куда-то сквозь стены и сугробы.
Однажды, когда спросила, как дела, Иван словно вылетел из себя: «Твое дело борщ варить да сопли детям вытирать, а ночью мужа радовать!» сказал, будто в бреду или наяву. После этого у меня не осталось желания ни к плите подходить, ни постель делить. Думала: отойдет, одумается… но стало только хуже.
Постепенно Иван стал пить, исчезал по ночам, возвращался тяжелым, как камень в проруби. Вместо прежнего отца домой стал приходить чужой громкий, как сорвавшийся поезд, злой, как уличный пес. Кричал:
Достали меня ваши вопли и твои халаты! Никогда тобой не гордился ни каблуков, ни помады… Идти с тобой никуда не хочу неухоженная! Тебе только гривны и нужны, а кто спросит, чего я хочу? вот так он выкрикивал в полутемной кухне.
Я позвонила свекрови искала хоть какой-то опоры, но ответа не нашла: «Не разводись, доченька, пожалей сына!» лишь молила меня она. Но я собрала детей, вещи и переехала в съемную квартиру, где вместо мостов только облупленные стены, а вместо звезд лампочка под потолком.
Сестра помогла устроить Варвару в детский сад, а я нашла вторую работу. Нам тяжело, но стали дышать свободно. Теперь во сне никто не замахивается на нас кулаками.
На странном судебном заседании вскрылось: у Ивана было психическое заболевание, о котором его семья тщательно молчала. Свекровь годами возила сына в Киев к врачам, лечила в Германии, давала таблетки, чтобы стал как все. В нашей семье я оказалась как раз подходящей спокойной, безропотной. Может, меня потому на нем и женили. Я бы и могла пожалеть, но жить с человеком, у которого снежные бури внутри головы, не решилась даже во сне. Главное чтобы болезнь не перекочевала к детям.
Вот такой вот сон: со звоном гривен под подушкой, с городами без часовых стрелок, с мужем, который то обнимал, то исчезал за стеклянной дверью неведомой психбольницы.
