Я оказалась среди просторных полей за Киевом, во сне полном странных оттенков голубой травы и мерцающих, как фарфоровые фигурки, коров. Я была второй из десяти детей в большой деревенской семье, к которой всё время стекались незнакомые лица братья ли это были, сестры или вовсе прохожие из тумана, я не знала наверняка. С детства на меня взваливали обязанности: я варила супы из лунного света, стирала простыни в ржавой ванне под открытым небом, следила за младшими тройняшками, копалась в земляной грядке, откуда росли не только морковки, но и зеркала, и ухаживала за летающими козлятами. От усталости я засыпала прямо на полу кухни и снилась себе упавшей с неба перышком.
Когда во сне мне исполнилось восемнадцать, родители стали нашёптывать друг другу во сне о каком-то браке: будто бы я теперь лишняя для семьи, ещё одна тарелка, что гремит ночью при сквозняке. Всё решили за меня и выдали замуж за мужчину из Львова, ровесника странных дождей, которому было двадцать семь лет, по имени Илья. Он жил с бабушкой, которая всё время утыкалась лицом в подушки и тихо мурлыкала себе под нос старые украинские колыбельные.
На свадебном застолье вместо шампанского мы пили кисель из слезящихся яблок, и я, будто несвоя, переехала к Илье и его бабушке. Моя жизнь мало изменилась всё те же заботы, только теперь вместо младших братьев на моих плечах оказалась её, бабушкина, неподъемная немота. Илья, становясь похожим на шум фонарей за окном, то поддерживал всё это хозяйство, то вдруг вспыхивал словами, словно бросал в меня горсти стеклянного песка.
Через полгода бабушка испарилась с первыми весенними туманами, и мы остались только вдвоем. Скоро я родила дочь Настю, которая слепила из пламенных лоскутков целое солнце своих объятий, и сына Гриню, хмурого и сухого, как сухарь, с которым не поделишься ни добротой, ни лёгким словом. Гриня всё чаще копировал отцовские грозы, и дом наполнялся ветром. Измученная и полусонная, я однажды увидела по телевизору, как кто-то делает свечи собственными руками и вдруг уловила в этом смысл.
Я начала лить восковые свечи среди ночи; иногда прямо во сне они таяли сами собой. Я вложила в это дело все свои гривны деньги, что прятала в жестяной коробке из-под печенья. Илья подшучивал, мол, кому нужны свечи в век электричества, но мои свечи покупали люди словно на память о лете, и маленький бизнес стал постепенно приносить доход.
Время, обгоняя меня на поворотах, протекало сквозь трещины пола. Настя обнимала меня за плечи, а Гриня повторял обидные слова Ильи, ни разу не встретившись со мной взглядом. Мой маленький свечной бизнес расцвел, как новая гряда подсолнухов, и я начала откладывать гривны для чего-то, что ещё только снилось мне.
Однажды, когда я купила себе юбку цвета ухмыляющейся сливы, Илья засмеялся странно и обидно и я словно проснулась в запасном сне. Я вдруг ясно поняла: мне хватит. В это время Настя и Гриня уже давно гуляли по своим тридцатилетним дорогам, а мой возраст не дотянул ещё до пятидесяти. Я собрала свои гривны, сняла однокомнатную квартиру с окнами на загадочный парк, подала на развод и продолжила делать свечи на этот раз для себя.
Я хотела просто жить иначе, в покое, будто в столице у самого Днепра, где отражались бы только мои свечи и новые, тёплые слова. Я не чувствовала злобы только прозрачное, как летний туман, желание наконец дышать свободой.
