3 апреля
С утра по пути домой с работы я забрал два рулона обоев и толкнул плечом дверь в нашу «кладовку». Дверь, как обычно, уперлась во что-то мягкое и дальше не поддалась. Я выдохнул сквозь зубы раздражение со вчерашнего дня так и сидит во мне. В голове стучит: «Опять!»
Сколько можно, буркнул я полголоса, понимая, что в квартире кроме меня никто не выйдет, пока не позову.
В комнате штатно: мешки со старой одеждой, коробки из-под техники, за стенкой приткнулся диван, на полках вперемешку баночки для варенья, старые книги, витой провод. Узкая тропинка протёрта до окна, как дорожка в снегу к заветному месту. На подоконнике коробка с ёлочными игрушками, припавшая пылью.
Алина появилась за спиной, руки ещё мокрые, вытертые о кухонное полотенце.
Обои уже купил? спросила она, не смотря, но на комнату, словно проверяла, не проросло ли тут что-то ещё.
Купил. И краску взял, и шпаклёвку, отчитываюсь я, скидываю рулоны у стены, чтоб не мешали. Только вот дверь бы нормально открыть
Алина просто молча наклоняется, цепляет край мешка, оттаскивает. Дверь наконец поддаётся чуть шире.
Давай уже по-людски, говорит она твёрдо. Сегодня всё разбираем, завтра стены, и всё, никаких «потом».
Я кивнул, хоть внутри и сопротивлялся. «Потом» стало у нас способом не спорить. Если комната ничья, не надо решать, чья.
Из кухни позвала Татьяна мы её приютили год назад, когда её мамы не стало, и комнату в коммуналке продали. У неё какое-то особое присутствие тихое, бережное. Как новая скатерть: не мешает, но всё вокруг неё двигаешь аккуратней.
Могу помочь, если скажете, что выкидывать, переспросила она.
Всё можно, ответила Алина резко, а потом поправилась: Почти всё.
Я переступил коробку с надписью «провода», потянулся к старому дивану, пытаюсь сдвинуть. Он зацепился за чемодан, как магнитом к аккумулятору.
Подержи, обращаюсь к Алине.
Она берёт диван, я вытаскиваю чемодан. Древний, тяжёлый, обмотан ржавой проволокой.
Чей? спрашиваю, хотя и так знаю.
Алина смотрит сквозь и мимо, голос усталый:
Мамин словно чемодан услышит.
Татьяна появляется с охапкой газет, перетянутых бечёвкой:
На выброс?
Клади в мусор, чтобы не рассыпались, отзываюсь.
Чемодан ставлю у двери, машинально щупаю проволоку, можно ли разогнуть. Алина перехватывает взгляд:
Не сегодня, говорит.
Ты же сама я не заканчиваю.
Сегодня, глухо отвечает она.
Алина молча выносит с подоконника коробку с игрушками. Татьяна складывает газеты в мешок. Этот шорох раздражает меня слышнее беспорядка.
Взял первую попавшуюся коробку «Алёша. Школа». Крышка подорвана. Внутри тетради, дневник, пара дипломов, линейка и детская футболка с номером.
Я завис. Смотрю на футболку. Детская, но уже на того возраста, когда стесняться перестаёшь, а вырасти толком не успел
Это начинаю я.
Алина подскочила ближе, посмотрела.
Не трогай, очень тихо.
Почему? я понял, зачем торможу. Не могу закончить фразу: «Он не вернётся»
Татьяна подняла голову от мешка:
Лёша вчера звонил, осторожно припомнила она. Я слышала, вы с ним разговаривали.
Алина вжимается плечами:
Ты подслушивала?
Нет, просто слышно было. Он спрашивал, как ты.
Я ощутил, как всё начинает смещаться. Лёша, наш сын, живёт теперь в Харькове, работает там, снимает квартиру. Редко приезжает, и каждый его приезд экзамен. Для Алины запасная комната всегда была «его», хоть кровать там и убрали.
И? спрашиваю. Обещал приехать?
Алина пожала плечами.
Сказал, может, весной без эмоций, без надежды, как чужую цитату повторяет.
Я вернул коробку на место, не закрыл её. Футболка осталась лежать на самом верху.
Сделаем кабинет, сказал я. Я устал работать на кухне, некуда спрятаться, негде закрыться.
Алина смотрит так, будто я предложил выбросить что-то живое.
Кабинет А если он приедет? Где спать будет?
На диване в гостиной. Он взрослый.
Татьяна тихо одёрнула голос:
Можно кресло-кровать маленькое или диванчик.
Я хотел было сказать: дело ведь не в кресле. Алина держит комнату, как тайное обещание, которого я ей не давал.
Развязываю очередной мешок куртки, шарфы, пледы, на дне мешочек с инструментами: молоток, отвёртка, рулетка, коробка с шурупами.
Это моё, я с облегчением. Хоть что-то определённое.
Алина молча кивает:
Это оставить.
Татьяна находит складной столик, пытается разложить.
Шатается сильно.
На выброс, говорю.
Алина резко хватается.
Подожди Он ещё
Он что, может стоять и собирать пыль, как в музее? Нат, мы же не архив!
Фраза вырывается, я тут же жалею. Алина прячет глаза, начинает безразлично складывать книги подряд.
Я не музей Я просто и замолкает.
Я вижу: пальцы дрожат у неё, когда она закрывает коробку. В этот миг Татьяна вытаскивает картонную папку.
Тут документы. Куда?
Беру, развязываю письма, пара фотографий. На верхнем письмо Алины, но не мне.
Появляется холод по ладоням.
Это что?
Алина мгновение смотрит, в глазах усталость, потом только голос:
Это старое.
Кому?
Татьяна уже отошла к двери, словно почуяла напряжение, пробормотала: «Чайник поставлю», и ушла.
Это от Игоря, говорит Алина, не глядя. Ты его помнишь.
Помню. Однокурсник, с которым у неё когда-то давно было что-то. Потом свадьба, Лёша, совместная жизнь. Имя, возвращающееся в разговорах, но не имеющее суммы.
Почему оно тут? спрашиваю.
Потому что это не выкинуть Это часть меня.
И ты прячешь это в комнате, которую мы годами не трогаем, вместе со всем остальным.
Алина подходит ближе, забирает папку:
Не делай вид, что ты без секретов, кивает в сторону коробки. А заявление на перевод в Киев? Я видела.
Какое заявление?
На новую работу. Распечатал, подписал, отложил «потом».
Я чувствую смесь стыда и слабой злости. Было дело, хотел бросить всё и уехать. Потом испугался.
Это другое!
Нет, это то же. Всё в одну кладовку запихиваем ты свои мечты, я свои страхи.
Я смотрю на раскрытую коробку с Лёшиными тетрадями.
И его тоже держим.
Алина вскидывается:
Не смей
Я не о нём, поднимаю руки, я о нас. Мы держим для него место, а он живёт своей жизнью.
Алина опускается на край дивана, который только что сдвинули, он тихо скрипит.
Думаешь, я этого не понимаю? Я тоже Я держу, иначе мне пусто.
Я сажусь напротив, на ящик.
Мне тоже пусто, тихо. Но письма не храню.
Алина смотрит на папку.
Думаешь, это про Игоря? Это про то, кем могла быть, если бы выбрала иначе Иногда так боюсь, что жизнь проходит мимо Не потому что ты не тот. А потому что время идёт.
Я молчу. Вижу перед собой Алину, не как жену, а как женщину, которой страшно принять, что многое не вернуть.
Татьяна возвращается с кружками, ставит их на подоконник.
Куда это? про папку. В шкаф?
Алина вдруг твёрдо:
Ты не должна нас спасать.
Татьяна сжала губы:
И не спасаю. Я просто здесь живу. И хочу понять, что будет завтра.
Я глянул на неё. Стоит у двери, спина прямая, руки в замок сцеплены, костяшки белые. Понимаю вдруг: запасная комната для неё тоже ожидание. Может, что придется уйти, как «жизнь вернётся».
Мы делаем здесь не кладовку, сказал я, подбирая слова, а комнату для жизни.
Алина поднялась.
Решаем сегодня что тут будет, и что не будет.
Кабинет, повторил я уже спокойнее, и диван для Лёши, если приедет. И для гостей. И, если Татьяне захочется чтобы могла посидеть в тишине.
Та сразу:
Иногда хочется.
Алина берёт рулетку.
Ставим стол к окну, диван вдоль стены
Она сразу к делу. Так всегда: когда тяжело, действует.
Мы разобрали мешки, я выношу хлам, Алина сортирует книги часть на полку, часть «отдать». Татьяна пакует банки, крышки, «вдруг для варенья».
Банки не нужны, говорю.
Нужны. Я варенье делаю.
В последний раз два года назад.
А может, в этом году снова
Я понимаю спор не о банках.
К вечеру видно пол. Старый линолеум вспух, в углу коробка с фотографиями. Алина садится и перебирает их.
Оставим? спрашиваю.
Не здесь. Хочу, чтобы это было не тайником, а частью дома.
Выбрали несколько снимков Лёша мелкий, в красной шапке, мы вдвоём ещё молодые у только что возведённого дома.
Тогда нам казалось, всё ясно, сказал я.
Алина усмехается уголком губ.
Думали, на всё хватит запаса: сил, времени, комнаты.
Татьяна приносит чемодан:
Мешает. Что делать?
Алина смотрит, потом решается:
Давай откроем.
Я плоскогубцами открываю замок. Внутри: платки, альбомы, письма, детское одеяло.
Алина бережно прижимает его.
Меня в нём из роддома забирали Моё.
Я понимаю не страшно.
Оставим?
Она кивает.
Только не чемодан. Коробку маленькую, на верхнюю полку. Чтобы помнить, но не жить рядом этим.
Татьяна предлагает:
Подписать?
Подпишем «Мамино», и всё.
Собираем коробку. Что не нужно на выброс. Видно, как Алине трудно, но она справляется.
Я ставлю коробку на верхнюю полку. Получается целый уголок памяти: внизу документы, наверху немного прошлого.
Вот правило, говорит Алина. Всё подписывается, срок год, пересматриваем. Если что-то «на всякий случай», говорим вслух, зачем.
И спрашиваем у остальных, добавляет Татьяна.
Я киваю.
На следующий день снял линолеум, выбросил. Спина ноет, но внутри впервые спокойно. Алина со шпаклёвкой, Татьяна вымыла окно до блеска.
Вечером повесили светильник, новый, яркий. Я на табуретке, Алина провода держит, Татьяна светит.
Включай, говорит Алина.
Щёлкаю автомат. Свет ровный, тёплый. В комнате новая жизнь.
Поставили стол у окна, ноутбук сменил кухню на своё место. Узкий диван раскладной, чтоб разложить, когда надо. Татьяна принесла небольшую лампу, поставила рядом с коробкой «Мамино».
Я вынес последний мешок, задержался на площадке. В квартире тихо, но уютно. Вернулся и увидел Алину в новой комнате. Она у окна, смотрит на стол.
Ну что? спрашиваю.
Алина поворачивается:
Похоже на жизнь.
Татьяна проходит мимо, задержалась.
Если Лёша приедет, говорит, уступлю место.
Алина качает головой:
Не надо уступать Теперь это не «его», не «наше» общее. Если кто-то захочет уехать или остаться, будем говорить вслух, не молчать.
Я выключил свет в коридоре, оставил только в комнате. Смотрю на ровный квадрат света на полу, на ноутбук, диванчик, коробку на полке
Договорились, говорю.
Алина поправляет лампу на стеллаже, чтобы ровно стояла. Это простое движение почему-то кажется мне самым новым. В нём не охрана прошлого, а забота о том, что впереди.
