Личный дневник, апрель, Петербург
Я устало поставил два рулона обоев в коридоре, даже не снял ботинки. Левой рукой прижал к себе банку краски, плечом толкнул дверь в запасную комнату в нашей семье её так и называют, хотя уже который год она служит скорее складом, чем чем-либо ещё нужным. Дверь привычно упёрлась во что-то мягкое и не двинулась дальше. Я тяжело выдохнул и дёрнул сильнее, чувствуя знакомое раздражение, что весь день бурлило после работы.
Ну вот ведь, буркнул я в пустоту. В квартире было тихо, только с кухни слышался звон посуды.
Комната типичная запасная: мешки с одеждой, коробки от техники, старый бабушкин матрас, книжный стеллаж с банками для консервации, стопками книг, мотками проводов вперемешку. К окну вела узкая тропка, на подоконнике уже второй год пылилась коробка с елочными игрушками.
Мою спину окутал тёплый запах пирога Ольга, моя жена, вытирала ладони о кухонное полотенце.
Обои купил? сразу спросила она, но глядела не на покупки, а в комнату, будто ждала, не пробилось ли из-под завалов что-нибудь лишнее.
Как просила: обои, краску, шпаклёвку, да еще валик прихватил, поставил я рулоны вплотную к стене, чтобы не мешали в проходе. Только сначала бы хоть дверь нормально распахнуть.
Ольга без слов подошла, тащила на себя огромный чёрный мешок. Дверь со вздохом поддалась.
Давай уже по-людски, спокойно сказала она. Разбираем сегодня. Завтра стены. Всё. Без этого твоего “потом”.
Я кивнул, всё равно внутри что-то всколыхнулось. Это слово “потом” у нас семейное: как способ не ссориться о том, что пока ни чей-то, ни никому запасная комната всегда оставалась ничьей, вдруг пригодится.
Из кухни донесся мягкий голос Иры:
Скажите только, что можно трогать я помогу.
Ира наша дальняя родственница, переехала к нам через пару лет после смерти своей матери. После продажи их однокомнатной в коммуналке ей вполне могло уготоваться общежитие, но мама настояла, чтобы она была с нами. Она аккуратная, тихая; ощущается, как ещё один слой воздуха в квартире вроде не мешает, а привычки всё равно меняются.
Всё можно! с жаром сказала Ольга, но быстро поправила себя: Почти всё.
Я вошёл, осторожно переступая через коробку с надписью “провода”. Взялся за старый матрас, стал тащить зацепился за чемодан.
Подержи, позвал я Ольгу.
Она подставила плечо под матрас, а я выдернул чемодан. Чемодан тяжёлый, облупившийся на замке стальная проволока.
Чей это? спросил я.
Ольга не смотрела на меня.
Бабушкин, тихо сказала она, словно чемодан мог услышать.
Вошла Ира, в руках связка газет.
Это выносить? спросила.
Да, только в мешок, кивнул я чтоб не рассыпались.
Я отставил чемодан: замотан крепко, повод на замке скрученный, машинально провёл пальцем не разогнётся ли. Ольга тут же заметила:
Не надо, сказала тихо. Потом.
Я поднял голову.
Оля, мы же вот договорились сегодня.
Она сжала губы, сняла с окна коробку с игрушками и ушла в коридор будто выяснить сейчас важнее, чем говорить.
Ира молча раскрыла мешок для мусора, стала складывать туда газеты. Их шорох почему-то раздражал даже больше, чем сам бардак.
Я поднял первую попавшуюся коробку. На ней коряво: “Дима, школа”. Скотч уже отклеился я приоткрыл: там тетради, дневник, грамоты, пластиковая линейка и детская футболка с цифрой. Застыл: эта футболка была как раз того периода, когда Димка ещё не особо стеснялся ярких вещичек.
Это начал я было.
Ольга подошла поближе, посмотрела.
Не трогай, прошептала.
Почему? спросил я. Мы же всё равно
Договорить не смог: фраза “он не вернётся” показалась слишком жестокой, даже если я думал про себя.
Ира подняла голову.
Вчера Димка звонил, тихо сказала. Я слышала, как ты с ним разговаривала.
Ольга резко повернулась.
Ты подслушивала?
Нет, Ира подняла ладони. Просто громко было. Он спрашивал, как ты.
Внутри у меня что-то провалилось. Дима наш сын уже больше года живёт в Москве, снимает угол, работает, редко приезжает. Каждый приезд событие: Ольга к нему готовилась, будто к поступлению. Для неё запасная комната “его”, хотя кровати там давно нет.
Ну, и что? сдержанно спросил я. Грозится приехать?
Ольга пожала плечами.
Сказал: “может, весной”. Как будто цитату воспроизвела.
Я поставил коробку обратно, не стал закрывать: футболка осталась сверху.
Я решил, сказал я, делаем кабинет. Я устал работать на кухонном столе. Устал, что нет двери, которую можно закрыть.
Ольга посмотрела на меня так, словно я только что предал что-то очень важное.
Кабинет, повторила, а если он приедет? Где ему спать?
На диване в гостиной, как все. Он не ребёнок.
Ира вдруг предложила:
Можно поставить кресло-кровать или узкий диванчик, если что.
Я хотел сказать, что дело не в мебели. Просто Ольга держится за эту комнату, будто бы за некое обещание, которого никто ей не давал.
Взял очередной мешок старые куртки, шарфы, флиски. На дне пакет с инструментами: молоток, отвёртки, рулетка.
Это моё забираю, вздохнул я с облегчением.
Ольга только кивнула:
Его точно оставим, сказала, как будто делала мне большое одолжение.
Ира возилась с раскладным столиком из угла.
Он шатается, сообщила.
На свалку, отрезал я.
Ольга вспылила:
Подожди, он ещё
Что “ещё”? повернулся я. Будет стоять и собирать пыль? Мы же не музей.
Выстрелил сам пожалел. Ольга молча стала складывать в коробку книги, не глядя на корешки.
Я не музей, прошептала. Просто…
Она умолкла. Я заметил, как у неё дрожали пальцы, когда закрывала коробку. Хотел подойти, протянуть руку, но тут Ира вытащила из-за полки папку.
Там бумаги. Куда?
Папка завязана шпагатом. Я развязал, посмотрел внутри письма, фотографии, а на верхнем письмо Ольгин почерк, но адресовано было явно не мне.
Ладони похолодели.
Это что?
Ольга на секунду встретилась со мной взглядом, потом выровняла голос:
Давнишнее сказала.
Кому?
Ира, поняв, что ситуация не та, отступила:
Я чайник поставлю, и ушла.
Мы остались вдвоём среди коробок. Я вдруг понял ремонт уже начался, просто не на стенах.
Это от Николая, тихо сказала Ольга. Одногруппник мой, ты его знаешь.
Я кивнул. Колю помнил: встречались когда-то, до нас с Ольгой. Потом жены, сын, всё, как у всех. В разговорах Коля всплывал редко, тяжести не имел.
Зачем оно тебе?
Не могла выкинуть. Это воспоминания о себе.
И держишь в запасной? Как всё остальное.
Ольга ближе подошла, забрала папку.
Не делай вид, что ты весь такой открытый, обронила. У тебя ведь заявление на перевод до сих пор лежит, не подано. Знаю!
Я замер.
Какое заявление?
На работу в Москву. Ты ведь заполнял, распечатал и куда-то сунул. Тоже “потом”.
Внутри поднялась злость, но поверх неё стыд. Сколько раз хотел поменять работу, когда было невмоготу. Потом убрал: стало легче, да и страшно менять.
Это другое.
Нет, покачала головой Ольга. Мы всё вот сюда складируем ты планы, я страхи.
Я посмотрел на коробку с тетрадками Димы.
И Диму кладём туда же, выдохнул я.
Не смей, резко сказала Ольга.
Я не о нём, я о нас. Мы место держим, будто он малыш. А он уже живёт своей взрослой жизнью.
Ольга села на край матраса. Тот жалобно скрипнул.
Думаешь, я этого не понимаю? спросила. Понимаю. Но если отпущу, внутри станет пусто.
Я сел напротив, на коробку жёстко и неудобно.
И мне пусто, сказал. Только я не держу письма.
Ольга уставилась на папку.
Думаешь, это про Колю? Нет. Это про то, что я могла бы быть кем-то другим, если бы Иногда страшно становится: что жизнь вообще не так пошла. Не потому, что ты плохой. Просто жизнь идёт
Я молчал. Впервые увидел в Ольге не только жену, но и женщину, которая отчаянно защищает кусочек себя, который безвозвратно теряет.
В коридоре послышались шаги. Ира вернулась три кружки на подоконник в ряд.
Куда это всё? указала на папку.
Ольга вдруг твёрдо:
Ира, ты не обязана нас склеивать.
Ира кивнула:
Я и не пытаюсь. Просто живу здесь, мне тоже хочется понять что будет дальше.
Я глянул на неё: стояла в дверях, всем телом напряжена, кулаки сцеплены до белых костяшек. Может, для Иры запасная комната тоже время ожидания: вдруг попросят уйти, когда “настоящая жизнь” к нам вернётся.
Мы делаем комнату, осторожно проговорил я. Не чтобы кого-то вытеснить. А чтобы… самим жить.
Ольга встала:
Давайте так: сегодня решаем, что тут будет, а что нет.
Я кивнул:
Кабинет. Но и место для гостей чтобы Дима мог приехать, а Ира уединиться, если захочет.
Ира покраснела:
Мне не так важно… Только иногда посидеть в тишине хочется.
Ольга взяла рулетку из инструмента:
Считаем. Если стол около окна, а диван вдоль стены
Я не ожидал от Ольги такой прыти, но знал: когда ей страшно, она хватается за дела.
И мы начали разбирать. Я вытаскивал мешки, Ольга сортировала книги что отдать, что на полку. Ира складывала банки и крышки “на вдруг”. Я ворчал:
Банки-то зачем? Давно не закатывали.
Вдруг под варенье! с вызовом отвечала Ольга. Было два года назад. Может, в этом сделаю, если будет полка
Я промолчал: спор не о банках.
К вечеру из-под хлама показался линолеум старый, вздутый. Оказалась там и коробка с фотографиями. Ольга села у окна, стала перебирать снимки. Я сел рядом.
Оставляем?
Да, но не здесь. Пусть лежат там, где посмотрим, если вдруг захочется, а не как в сундуке.
Несколько снимков она оставила: Дима в детстве в ватной шапке, я и Оля на фоне новостройки тогда всё казалось началом большого.
Я подержал один снимок:
Тогда казалось вперёд и всё понятно.
Ольга улыбнулась краешком губ:
Тогда думали всего навалом: сил, времени, даже комнат.
Ира принесла чемодан.
Мешает проходу. Что решаем?
Ольга вздохнула, посмотрела на меня.
Открываем.
Я нашёл плоскогубцы, разогнул стальную проволоку. Чемодан открылся с трудом.
Внутри платки, старый альбом, несколько писем, а на самом дне сложенное детское одеяльце.
Ольга взяла одеяльце, вжалась в него, прикрыла глаза.
Это моё. Меня из роддома в нём встречали.
Я почувствовал, как внутри вдруг отпустило: ждал чего-то страшного, а там всё простое, тёплое.
Оставляем?
Ольга кивнула:
Но не весь чемодан. Давайте сделаем маленькую коробку и уберём наверх. Чтобы помнить, но не жить этим.
Ира осторожно:
Можно подписать. Нашим почерком.
Ольга кивнула.
Обязательно. Напишем: “Мамино”. И всё.
Мы сложили в коробку одеяльце, старый альбом, письма. Остальное Ольга отложила в мешок, выдыхая с каждым движением.
Я поднялся на табурет, поставил коробку на верхнюю полку стеллажа, что решили оставить нижние под документы и сезонные вещи. Вверх угол памяти, как сказала Ольга.
Новое правило, произнесла она, когда мы сели на пол. Всё, что прячем сюда, подписываем и даём срок. Через год пересмотр.
Срок? удивился я.
Да, твёрдо сказала Ольга. Чтобы опять не захламилось. И ещё если хочешь что-то оставить “на чёрный день” говори вслух, зачем.
И уточнять у остальных, добавила тихо Ира.
Я кивнул.
На следующий день я снял линолеум, свернул и отнёс во двор к мусорке. Руки болели, спина ныла, но голова странно светлая: будто разгребал не только вещи, но и внутри.
Ольга зашпаклевала стены, в белой пыли была похожа на снежную женщину. Ира вымыла окно и подоконник до прозрачности.
Вечером новый светильник повесили: я держал провода, Ольга подавала скотч, Ира светила фонариком.
Включай, кивнула Ольга.
Я щёлкнул автомат: свет вспыхнул, ровный. В комнате стало не по-складски тепло.
Поставили стол у окна, я принёс свой ноутбук. Ольга заказала узкий диванчик раскладывается. Ира принесла ночник и поставила рядом с “Мамино”.
Вынес последний мешок. На лестничной площадке задержался, прислушался квартира жила своим дыханием, не пустой, просто тихой. Вернулся, закрыл дверь. Ольга стояла у окна новой комнаты.
Ну? спросил я.
Похоже на настоящую жизнь, ответила она.
Ира на ходу:
Если Димка приедет я могу уступить место.
Ольга мягко покачала головой:
Больше не “его”, не “наше”. Общее. Если кто решит уехать или остаться будем говорить. Не складывать в запасную.
Я выключил свет в коридоре, оставил в комнате. Посмотрел на ровное жёлтое пятно на полу, на стол, на диван, коробку “Мамино”.
Договорились, тихо сказал.
Ольга кивнула. Перед тем как уйти, поправила лампу на полке, чтобы стояла прямо. И в этом уже не охрана прошлого, а забота о завтрашнем.
