А я своего мужа, знаешь ли, не любила.
Да ты что? А сколько вместе прожили-то?
Считай сама… В семьдесят первом ведь повенчались.
Как же так не любила?
Две малознакомые женщины сидели на скамейке возле свежей могилки на старом кладбище. Каждая пришла к своим усопшим, но, прибираясь, разговорились.
Муж? тихо спросила одна, показывая на фотографию на строгом гранитном памятнике.
Муж… Год минул, как его нет. Всё не свыкнусь, тоска бедою задавила. Всё сюда тянет… Любила сил не объяснить, поправила концы черного платка женщина и глухо вздохнула.
Помолчали. Вторая женщина, ещё не старая, застенчиво опустила глаза.
А я вот не любила своего мужа.
Заинтересованно посмотрела на неё соседка.
Сколько же прожили вместе?
Да, вот считай, с семьдесят первого рука об руку и были.
И ни разу не полюбила? Столько лет ведь рядом…
Наперекор вышла замуж, призналась женщина после паузы. Другой по нраву был да к подруге потянулся. Вот я и решилась первой в ЗАГС шагнуть, от обиды, назло. Тут-то и подвернулся Юра тихий он, несмелый. Всё за мной ходил, в глаза смотрел. А я Ну что? Решилась.
И что же дальше?
Ох, чуть ли не сбежала со своей свадьбы! Вся деревня гуляет, а у меня слёзы по щекам. Думаю жизнь-то моя вся туда! Гляну на жениха не мой человек. Маленький, щуплый, уши лопухом, волосы к вискам прилипли, костюмчик висит, как на вешалке. А сам доволен, улыбка до ушей, глаз с меня не сводит… Думала сама виновата.
Как жилось потом?
К свекрови с тестем переехали. Они меня холили, всё угодить пытались. А я, видная, коса до пояса, глазами на весь круг смотри понимали все, что не пара мы. Юркина мать за мной всё убирала, тапочки мыла, а я фыркала, распоряжалась, даже кричала порой. Не потому, что вредная, потому что себя жалела. Не любила ведь… Сношенок такой в семье никому не в радость, вот отношения и не заладились.
Тут Юра и говорит: поехали, мол, Лида, на БАМ подадим заявление, заработаем, сами жить станем от родителей уход. А мне что? Хочется перемен! Молодая да ветреная.
На БАМ комсомольцев всех гнали, Юра пробился и меня затащил. Отправили нас сначала в Пермь, потом уже к Амурским сопкам.
Дорога была долгая женщин в один вагон, мужчин в другой. Еды у Юры с собой не было у меня сумка, а коридор переходить не давали. Я и не заботилась, с девчатами сразу сдружилась, веселье, угощение, всё делили. Мамины пироги, что Юркина мать напекла, подругам раздавала.
На станции он ко мне бросился, просил кусочек стыдно стало. Объясняюсь, мол, всё съели… Он же утешает ничего, мол, всё в порядке, там у мужиков тоже закуска. А я знала не угощали его, он жадным не был, но стеснялся всегда. Ласковый, не обидчивый. Забыла я о нем тогда быстрой девичьей памятью.
На стройке расселили по баракам женщин тридцать пять в одной комнате, мужиков отдельно. Временное общежитие, обещали дадим комнату молодым. А мне и не надо особо только бы Юра не докучал. Он под окнами стоит, ждет, а я нос воротила, дел важных себе напридумывала. Народ даже упрекал: муж твой, а ты скупа.
Я уж твердо решила разведусь, детей нет, да и любви нет. Несколько раз всё же жалела его так, по душевности.
Потом появился Гриша статный, черноволосый, весь заводной. Девчонки все на него глаз положили, а он на меня сразу запал. У нас же время весёлое пошло: работа, концерты, чешское пиво, апельсины, колбаса, танцы… Влюбилась я в Гришку без памяти.
Юра плакал, умолял не бросать, а мне всё равно любви крышу снесло. Говорю: развожусь!
Уже и комнату дали нам отдельную с Юрой не пошла я туда ни разу. Юра всё равно ходил за мной, рядом был. С Гришей иду чувствую взгляд у спины Юркин, а мне всё равно…
Как же Юра это всё терпел?
А что ему было делать? Любил он меня. А потом Гришка завёл роман с Катей, бухгалтершей. Меня бросил ещё и при всех грязью облил, якобы я сама к нему набивалась, мол, мужа-то слабого легко бросить. Сказала я, что беременна… а он отвернулся. Юре, конечно, добрые люди всё шепнули. Любовь Юркина к тому времени всю его душу высосала.
Подрался он тогда с Гришей за станцией в больницу попал. Меня с дороги ругал водитель Саша: чего ты, мол, Юру гробишь? Приезжаю в больницу Юра лежит, синий от побоев. А я…
Зачем полез?
За тебя…
А я себя жалела. Ведь на стройке с детьми не держали значит, домой, в деревню. А что скажут? Кем побрезгуют? Да и сама, если честно, не знала, чей ребёнок. С Юрой тоже бывало…
В больницу к нему ходила, передачи носила больше из долга, чем из любви.
Юра стал на костыли, я пришла, он у окна стоит, как старик, весь поблекший.
Не разводись, просит, уедем отсюда, малыш мой будет родным, не чужим.
Я только плечами ну как хочешь…
Переехали в Забайкалье. Юра тихий всегда, а на работе его заметили инженер всё-таки, в машиностроительном выучен. Бригадиром стал, по стройкам мотался. Домой приезжал гостинцами, фруктами, рыбкой баловал.
У меня жена ждёт гордо хвастался.
Мне тогда и комнату отдельную дали, учётчицей устроили.
Появился на свет сын смуглый, черноволосый, не Юркин, а Юра в глаза мне не глядел, но улыбается, глаза на мокром месте, из роддома забирая.
Тяжёлый был Максимка с младенчества в болезни уродился. Юра заботился как мог. Через год Машу родила от Юры в честь свекрови назвала, отцу радость сделать захотелось.
А к Юре ни любви, ни злости одна нервотрёпка. Дети маленькие, забот полон дом: Юра и готовил, и убирал, и выспаться давал. Стыдилась я порой начальник, а бельё стирает. Он своё:
Пусть что хотят думают, лишь бы жена была здорова!
Я и сердилась даже ну как баба себя ведёт…
Со временем устала я от его доброты казалось, раздражает уже. Максимка рос без оглядки, лет в тринадцать уже на учёте стоял. Я рвала душу, знакомилась с инспектором милиции Сергеем он мальчишку понимал, мне тоже вроде по нраву пришёлся. Максим отца слушать не хотел, Юра его от угроз только отмахивал мягкий, наказать не мог, а я ремень хватала. И только Юра защищал ребёнка.
Потом Юру отправили учиться в Москву а мы уже в Новосибирске квартиру получили. Перед отъездом говорит:
Если скажешь не поеду.
Езжай, отвечаю…
Сергей тут же советует: бросай Юру, не любишь ведь…
Заколебалась я тогда. Юра письмо прислал, до сих пор берегу его. Писал: жизнь тебе испортил, потому что не любила, решил: если отпустишь, не вернусь, но детей не оставлю половину получки тебе, всё тебе. Доброе письмо, без упрёков и злости. Вся боль его там между строк, себя мне отдал.
Осенняя листва опять на скамейку сыплется. Женщина в чёрном платке слёзы вытирает.
Что слёзы лить? обернулась рассказчица. Ты ушла, что ли, к милиционеру?
Ох, ночей не спала тогда. И сын сорвался, и сама не понимала, куда иду. Письмо вертела. Подруга с завода, мастер смены, всё уговаривала: дурочка ты, Лида, таких мужей надо на руках носить.
Однажды проснулась будто лёд в душе растаял. Вспомнила, как Юра за мной ухаживал, как помогал. Заболела я раз женская операция тяжёлая, думала всё, конец. А Юра руку держал, лекарств достал, врачей поднял спас.
Другой раз посылку чужую домой притащили, перепутали с соседней деревней. Юра в буран посылку вез никаких отговоров не принял. Щёки отморозил, но до лихого дела выполнил… Тогда поняла никто мне, кроме него, не нужен.
Письмо написать? Поздно, думала, не поверит, ведь столько лет холодом дышала. Но он хотел уйти, оставив меня любви чужой.
Наступила осень такая же, теплая. Детей устроила, на работе обсчиталась, собралась и поехала сама к нему в Москву.
Еду поезд тащится, всё Юру вижу перед глазами: глаза его добрые, смешливые, уши родные, залысину и брюшко, всё родное. В общежитии сказали на занятиях. В метро еду сердце так и стучит.
Ждала его на лестнице. Вышел с группой статный стал, крепкий, в кожаной кепке, плащ короткий, папка под мышкой. Я замерла. Он сначала не узнал прошёл мимо, потом окликнула его, обернулся не поверил глазам. Замерли оба, смотрим друг на друга, а листья, как сейчас, падают сверху… Потом вместе бросились друг к другу папка с бумагами полетела, а мы обнялись слов не найти.
Друзья посмеялись: Вот, это любовь! Сто лет женаты и всё так встречаются.
Долго ещё счастье ваше длилось? спросила замирая собеседница.
До сколь надо пока смерть не разлучит, Лидия махнула на могилку. Тут ведь сын наш, Максюша лежит. Не дожил и до сорока, бедовый, страдали мы с Юркой, отбился, в тюрьме сидел даже, потом пил… Помер.
А муж живой?
Жив, слава Богу, крестилась женщина. Сейчас по делам уехал, дочке помочь надо…
К ним подошёл полноватый мужчина в чёрной куртке и кожаной кепке. Симпатичный, с круглым мягким лицом. Поздоровался с улыбкой.
Устал, Юр? жена смахнула пылинку с плеча мужа.
Инструмент с могилы сынка собрал он, а жена взяла тяжёлую сумку, жалеет его спину.
Пошли вдвоём по жёлтой аллее кладбища под руку, медленно, друг к другу прижавшись.
Перед поворотом женщина в сером еще раз оглянулась, помахала рукой, муж вслед ей рукой махнул.
А женщина у памятника долго потом стояла Смотрела на портрет мужа и думала:
Счастье оно снаружи не живет, внутри оно, в сердце. Главное счастье любить и быть любимым.
