30 декабря мы с мамой зашли в универмаг “Детский мир” на Лубянке. Надо было купить обычные новогодние мелочи может, гирлянду, может, дождик, уже не помню. Но как только мои глаза увидели то самое платье, сердце у меня замерло. Красное, вязаное, снизу и на рукавах синяя окантовка еще запах новой шерсти остался в памяти до сих пор. Я сразу же прилип глазами к витрине и начала канючить очень уж хотелось примерить.
Мама поначалу пыталась отговорить, но сдалась, когда увидела, как я на это платье заглядываюсь. А когда я его надел как будто по мне шили! Захотелось не снимать, а еще чтобы на новогоднем празднике в школе меня в нем заметил один мальчишка, который очень мне тогда нравился.
Понимаю, что были мы за покупками совсем за другим, но попросил маму купить мне это платье. Стоял, чуть не плакал в примерочной, а ноги отказывались двигаться без этой обновки. Мама посмотрела на меня внимательно и сказала: «Ладно, у меня скоро аванс, давай возьмём». Счастья моего не было предела. Ехал домой на автобусе, едва сдерживая улыбку. Дома сразу разложили гирлянду, мама повесила на окна «снежинки» из бумаги, вонзили в ведро маленькую ёлочку. В холодильнике осталось только масло и лед, но на душе царил праздник.
Ждали мамину зарплату с нетерпением. В советское время даже 31 декабря народ работал, только домой отпускали чуть пораньше. Мама вернулась поздно и сразу по лицу стало понятно что-то не так. Зарплату задержали. Обида и усталость в глазах, в голосе слёзы. Она считала себя виноватой, что оставить меня без праздничного ужина.
Я тогда нисколько не огорчился был доволен своим платьем, коробкой с гирляндой и ёлкой. По телевизору как раз шёл старый советский фильм: каналов всего два, но на Новый год всегда показывали что-то особенное. Мы с мамой сварили картошки, положили в неё оставшееся масло, мама натёрла морковь и посыпала сахаром. Вот и весь стол. Сели вместе, мама вдруг заплакала а я её начал успокаивать, да так, что сам не заметил, как носом шмыгал и слёзы текли. Не потому что голодно, а потому что стало жалко маму до боли. Обнялись мы под одним одеялом и просто смотрели концерт по Центральному телевидению.
Близился Новый год. Как только часы на Спасской башне пробили полночь, в подъезде слышались громкие поздравления, чоканье бокалов, весь наш этаж был на ногах. Мы не выходили. И тут настойчиво зазвонил дверной звонок. Мама пошла открывать, а на пороге соседка тётя Вера. К ней всегда придирались во дворе: то подъезд плохо вымыла, то по лестнице бегаю. Всегда чем-то недовольна, ехидная такая, но по-своему родная.
Я не слышал их разговора, но заметил, как она окинула взглядом наше скромное застолье, промолчала и ушла. Минут через двадцать в дверь уже не звонили, а стучали ногой. Мама отправилась посмотреть, кто там. В комнату ввалилась тётя Вера, перехватив под мышкой бутылку “Советского” шампанского и две огромные сумки. Не давая маме опомниться, стала вытаскивать банки с салатами, варёную курицу, колбасу, консервированные огурцы, пару мандаринов и даже коробку конфет.
Мама всплакнула снова, но теперь уже от радости. Тётя Вера только махнула на неё рукой: «Перестань реветь, дурында!» вытерла ей нос своим платком, пожелала нам весёлого праздника и исчезла так же внезапно, как появилась.
Дворовые дети, в том числе я, тётю Веру не сильно жаловали часто ругалась, строила всех. Но после той новогодней ночи было ощущение, что в нашем доме она как строгий хранитель порядка. Никогда не вспоминала о том, что спасла наш праздник.
Спустя годы, когда мы всем подъездом хоронили тётю Веру, выяснилось, что у каждого за душой лежала благодарность этой женщине: кому-то занесла лекарства, кому-то помогла с ремонтом или продуктами, кого-то защитила от соседских обид. Тогда я понял: доброту нельзя мерять словами. И самая обычная тётка из подъезда может быть настоящим человеком.
