УДИВИТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ
На свадьбе подруги Евгении мы гуляли два дня: шумно, весело, с песнями и застольями. Жених был как молодой Олег Меньшиков такой красивый, что невозможно глаз отвести, и удивительно скромен для своей неземной внешности. Вся компания гостей тайком разглядывала Вадима: глаза васильковые, ресницы длинные, густые, как у кинозвезды (чёрт побери, почему мужчинам достаются такие сокровища?!), подбородок волевой, нос прямой, кожа гладкая, словно бархат, чуть смуглая. В придачу к этому почти два метра роста и широкие плечи. Не любили бы мы Евгению передрались бы за этого красавца на свадебном столе. Да, Вадим был отчаянно хорош.
Ну и суженого ты себе отхватила! нападали мы на Евгению, стараясь выглядеть как можно более несчастными и одинокими на случай, если у Вадима есть ещё такие же красивые холостые родные.
Девочки, да перестаньте! Я люблю Вадима за его простоту. Он из деревни, рос с бабушкой, ведёт хозяйство, золотые руки. Познакомились случайно родители купили дачу в его селе. Он чуткий, добрый, надёжный. Хозяйство такое держал, мама дорогая! Настоящий мужчина, девочки! Еле уговорила его перебраться в город пришлось ночами убеждать, смешно.
Вадим оказался успешен и в работе, и в общении с новоиспечёнными родственниками, и даже в учёбе: за пару лет научился разбираться в хорошем алкоголе, парфюме, политике, искусстве, путешествиях, индексе МосБиржи, спорте; избавился от колоритного псковского акцента. Водил шикарную машину, подаренную тестем, и занял достойную должность рядом с тем же тестем. Кто подарил квартиру молодым молчу, сами догадайтесь.
На второй год семейной жизни у Вадима обнаружилась страсть к белым носкам. Он ходил исключительно в белоснежных носках и дома, и в гостях без тапок, надевал белые носки в резиновые сапоги, стоял смело без обуви на грязном полу прихожей.
Любовь к этому предмету гардероба Евгения не разделяла, но покорно мыла полы по два раза в день и закупалась отбеливателями. Так у Вадима появилось прозвище Носок.
О том, что у Вадима есть любовница, Евгения узнала на восьмом месяце беременности. У любовницы, кстати, срок был такой же.
Носок был изгнан из дома, уволен, проклят и оплакан за сутки. А потом пришли вязкие и тягучие будни хмурой осени. Евгения лежала на огромной кровати, казавшейся теперь устрашающе большой, смотрела в потолок сухими глазами:
Я поплачу потом. Сейчас малышу вредно.
Евгения, словно Ленин в мавзолее, лежала в молчании на безумной кровати, а мы, как часовые, сменяли друг друга возле неё, чтобы поддержать подругу тишиной.
Очень хотелось плакать навзрыд, перелистывать книгу судеб и вырывать предательские страницы. Но надо было молчать и ждать.
После рождения малыша мы галдели, трясли гирляндами и шарами, уговаривали медперсонал отпустить нас с чаркой чая к вечерним медведям и цыганам, желая всем здоровья и счастья. Свежий дед старался пуще всех: накануне, расчувствовавшись и пообещав санитарам убрать последствия, сначала вывел огромную кривую надпись под окнами палаты Евгении: «Спасибо за внука!», а потом пытался что-то спеть, но был остановлен охраной. Охранник любезно согласился познакомиться с репертуаром счастливого деда в своей каморке под немного коньячку без вреда для общественного порядка.
В день выписки дед был бодр, свеж, и даже сиял. Плакал от счастья и гордости до слёз и с душой. Мы тоже плакали всей делегацией, смеялись, обнимали Евгению, робко заглядывали в голубой конвертик и усиленно молчали о папином прямом носике у крохи Игорёшки. Только Евгения даже на радостях не плакала:
Потом. А вдруг на молоке скажется?
Евгения молчала с нами ещё два месяца, а потом взяла и пошла навести Вадима. Без спичек и кислоты, но с огромным желанием крушить и рыдать, укорять, стучать кулаками в стены, стыдить, позорить и попытаться избавиться от накопленной боли, приковавшей её к кровати. Обрушить эту ненужную ей боль на предателя. На разрушителя её надежд и мира с крохотным сыном, в котором она Евгения хотела увидеть себя, вяжущую носочки любимым мужчинам уютными вечерами, звонко смеющегося Игорёшу, держащего их с Вадимом за руки на прогулке, и самого Вадима такого родного и нужного им с сыном, человека.
А ещё Евгении хотелось посмотреть в глаза той бесстыжей спящей с чужим мужем. Глаза, скорее всего, будут наглыми и красивыми. Вот в эти глаза Евгения и плюнет. Решено, возьмёт и плюнет. А если понадобится так вообще выцарапает.
Куда идти скандалить, Евгения узнала случайно от инициативных подъездных бабушек во время прогулки с ребёнком. Сердобольные бабули остановили Евгению, напомнили, что Вадим тот ещё, расписали маршрут до места сожительства любовников и варианты мести изменщику. Евгения впала в ступор, рыдала в душе, даже хотела уйти, не узнав дом, но почему-то не ушла.
Вот она стоит перед нужным подъездом старой хрущёвки осталось лишь подняться на пятый этаж, а там хоть плюй, хоть ори.
На первом этаже Евгения подумала, что с её нынешним везением, наверняка, дома никого не будет, и зря тратит время. На втором мыслилась, что было бы неплохо, если бы дома никого не оказалось. На третьем она услышала отчаянный детский плач с пятого этажа.
Дверь открыла худая и заплаканная девочка, чей вид никак не сходился в голове у Евгении с образом роковой красавицы, соблазнившей мужа.
Пока Евгения ошарашенно рассматривала сорок килограммов конкурентки, ребёнок продолжал изо всех сил кричать в глубине квартиры.
Здравствуйте, Евгения. Вадима здесь нет, он ушёл от нас две недели назад. И где он я не знаю, прошептала девочка и села на пол, заплакав.
Евгении резко перехотелось скандалить. Захотелось пройти в комнату и успокоить малыша этой несчастной матери. А потом уколоть фразой: «Любишь кататься люби и саночки возить, девочка!» Да, обязательно надо вставить про саночки. И смотреть при этом презрительно, уничижительно имеет право, всё-таки, как обманутая сторона.
Младенец был сух, веки опухли, на лбу проступила жилка, голос охрип. Очевидно, малыш хотел есть мальчик кричал от голода на пределе своих крохотных возможностей, а его странная безответственная мать лежала на полу прихожей и выла.
Как она открывала кухонные пустые шкафчики в поисках смеси, беспомощно шарила в пустом холодильнике Евгения вспоминала позже с трудом.
Как обнаружила на кухонном столе листик с ужасно недописанной фразой «Прошу в моей см.» с ужасом.
Девочка на полу иступленно рыдала, рассказывая Евгении, будто близкой подруге, что идти ей некуда съёмная квартира, а уйти придется буквально через несколько дней. Что молоко пропало, Вадим пропал, денег не было. И что ей стыдно, и очень жаль, и поздно. Она просила прощения, предлагала ударить её, даже считала, что это будет правильно. А мальчика зовут Павлик и пусть Евгения запомнит это, на всякий случай. Павлик оказался старше Игорёшки всего на девять дней.
Евгения спешит домой стремительно через двадцать минут Игорёша потребует грудь. Бежать было непросто: две тяжёлые сумки Оксаны оттягивали руки, сама пыхтелая Оксана бежала рядом, держа сытого Павлика. Евгения бежала и думала, куда поставить ещё две кровати.
Через три года мы гуляли на свадьбе Оксаны, через четыре у Евгении. Муж Евгении терпеть не может белые носки, считает, что жизнь надо делать ярче, обожает жену, сына и двух дочек. Оксана мама четырёх мальчишек, её муж не теряет надежду на доченькуИногда Евгения по вечерам садилась у окна, слушала, как дети смеются и бегают по дому, и думала: удивительно, как жизнь расставляет всё по своим местам. В её кругу больше не было места молчанию, слезам только свет, крики, пироги, суматошная семейная радость и безграничная благодарность за каждый новый день. Старый дед с новыми внуками строил рождественские вертепы из картона и лепил смешные фигурки, Оксана приходила в гости с Павликом и своим мужем, а Евгения с улыбкой и спокойным сердцем смотрела, как счастье порой приходит не по прямой, а самой невероятной дорогой.
Слышались громкие шаги и звонкий смех; на стене, среди рисунков детей, висел маленький белый носок, прибитый канцелярской кнопкой как талисман на удачу, как напоминание: чтобы стать по-настоящему счастливой, иногда надо позволить жизни удивить тебя.
