ПШЕНИЧНЫЕ СНЫ
Это было лет двадцать пять назад, когда воздух над тихими украинскими полями дрожит, а реальность растворяется в мареве юности. Я тогда была ещё совсем молоденькой такой, какой бывают только на заре жизни, когда кажется, что все дороги в мире вымощены специально для тебя. Врач районной больницы, мудрый и седой, словно немец из старых фильмов, не обращая внимания на мои унылые возражения, прописал мне стационар в маленьком терапевтическом отделении Житомирской городской больницы.
Мне исполнилось двадцать три, а моему мужу Алексею двадцать шесть. Алексей трудился инженером в проектном бюро, а я вот-вот должна была защитить диплом в университете. Вместе мы прожили два года: ни о детях ни о пелёнках и думать тогда не хотелось. Я считала себя идеальной женой, а в муже с каждым днём начинала разглядеть всё больше несовершенств мне всё казалось, что он больше любит свой скрипящий мотоцикл “Днепр”, чем меня, что его внимание никогда не достаёт мне до краёв.
Мне казалось, я смогу перестроить Алексея, отшлифовать в нём то, что мне казалось неправильным. Но оказалось, менять надо было себя. После злой и мучительной экзаменационной сессии мои силы иссякли, желудок заболел так, что земля под ногами поплыла мир стал водянистым и зыбким, как на дне озера. Ничего не могла ни есть, ни пить.
Деточка, глубоко вздохнув, сказал высокобровый Иннокентий Львович, поправляя очки из толстого стекла, здоровье надо беречь смолоду. Катюша, ты мне на спориться не вздумай. Тебе нужен отдых, анализы и курс лечения. Всё, голубушка, на жалость не дави теперь другие займутся тобой.
Он подал мне направление в стационар, и я с мокрыми глазами отправилась на “лечебные воды”.
В палате было четверо: две женщины лет под пятьдесят, старенькая бабушка в цветастом ситцевом платочке с горошком и я. Бабулю звали Прасковья Семёновна, а имена других я будто бы сразу забыла как забывают на рассвете имена людей из снов.
Мне не хотелось ни с кем говорить казалось, что жизнь, муж, еда и даже больница решили договориться против меня. Я, обиженная и пустая, отвернувшись к холодной белой стене, тихо умирала в своей корке боли, прокручивая в голове упрёки Алексею.
Забери свою баланду, я не буду это есть, говорила я ему изо дня в день, когда он приносил мне аккуратно завёрнутые в цветастую тряпку банки с едой.
Катюша, ну как же, доктор сказал, судак на пару сейчас самое полезное, что тебе можно, тихо уговаривал Алексей. Я картошечку сделал, попробуй рыбки хоть чуть-чуть
Да хоть кому скорми, отворачивалась я, даже кошки в подвале такое есть не станут!
Алексей тяжело вздыхал, уходил, а я прокручивала обидные слова, чтобы ранить его ещё больнее. Он всё равно приходил, до и после работы, ставил на тумбочку у кровати свежие контейнеры с едой, заботливо завёрнутые, чтобы не остыли.
Когда он всё это успевал? Я, как в вязком сне, не понимала только боль, злость и обида. Лекарства не помогали, анализы тянулись длинной ниткой, от меня осталась лишь тень щёки впали, под глазами сгустились тёмные круги, мир рассыпался на ледяные осколки.
В тех стенах, где утром пахло лекарством, а по вечерам шёпотом, я стала настоящим сквозняком никто ко мне не подходил, ведь от меня будто исходило тяжкое облако. Помню, две соседки ушли ночевать домой, и осталась лишь я с бабушкой Прасковьей Семёновной.
Не спишь, Катюша? тихо спросила она сквозь дрёму.
Не сплю живот болит, угрюмо ответила я и перевернулась на другой бок.
Вот ты слушай, сказала бабушка, я в эту больницу по три раза в год ложусь, живу уже в ней как у себя на даче. У меня, как и у тебя, гастрит.
Ваша лекция мне не поможет, огрызнулась я сквозь зубы, знаю всё, спасибо.
Да не в этом дело кивнула она мягко, не хочу учить, просто ты мне себя напомнила. Я такой же была резкой, обиженной, будто ёжик в стеклянной банке, лет шестьдесят назад
Её слова эхом прокатились у меня в висках, я вдруг начала слушать. Она сидела на своей кровати маленькая, как колосок, а от неё исходило странное тепло, словно свет уходящего заката.
Я вспоминала: к ней постоянно кто-то заходил, и медсестры, и пациенты они рассказывали ей что-то с жаром в голосах, а она только кивала, внимательно слушала, а потом говорила что-то тихонько будто поддувала костёр их души, и те за её словами соглашались и даже улыбались.
Перед выпиской кто-нибудь приносил ей печенье, яблочное пюре, кефир, конфеты дары из исчезнувшей жизни. Прасковья Семёновна всех благодарила, обнимала, а когда гости уходили вытирала слёзы уголком платка.
Катюша, хочешь расскажу тебе небылицу. Только никому ещё такой не рассказывала, её губы улыбались, а глаза оставались печальными. Тебе полезно будет.
Я взяла у неё банку супа, поела и впервые за неделю почувствовала тепло в желудке. И услышала, как её рассказ тянется внутри палатной тишины, будто клубок шерсти по старому ковру.
Мы росли в небольшом селе на Волыни, начала Прасковья Семёновна. Всего нас у мамы с папой было семеро. Старший Игнат погиб во младенчестве, Марфа умерла молодой. Папа работал на заводе в Ровно, мама шила наряды всему селу: кто-то носит дорогие итальянские пальто, а у нас все ходили в маминих.
Я любила книжки, потому и училась на сельскую учительницу. Молодой вернулась домой со мной сватались парни, а я нос воротила: то один пастух, то другой баянист, то третий просто мужик с граблями. Всё не то.
Мама плакала:
Милочка, не гони счастье, не задирай нос.
Но я была упряма. И только когда в село прислали нового директора школы худого, высокого, с васильковыми глазами тогда сердце моё дрогнуло. Мы быстро поженились, а мама всё наставляла:
Умей мужа ценить, Милочка, не таи обиду.
Но я всё делала по-своему.
С Поликарпом, так его звали, мы учительствовали. Дочка Вера родилась слабенькой, потом погибла. Вторая Валентина занималась рукоделием, отец с командировок платки и ткани привозил. Я гримасничала: то цвет не тот, то шерсть не та
В 33-м началось: пришёл голод. Хлеба горстка на день. Мы продукты делили по дням если бы не так, не выжили бы. Даже семечки за лакомство шли.
За селом было колхозное поле пшеница стелется под лунным светом, будто золотое море, и сторожа ходят, как ночные вороны, сбивать со сна. Пойти туда все равно что в странном сне взять соломинку со стола царя. Если поймают, тюрьма.
Однажды, в ночной дымке, мы с Поликарпом пробрались: надеялись хоть немножко колосков набрать и вдруг топот лошадей! Спрятались в сирени, дрожим, дышим как мыши. Куртка с меня соскользнула, домой с пустыми руками пришла, только уже без юбки. В панике плачу, дети проснулись, плачем втроём, накатило всё за все годы.
Поликарп утром тихо уходит и чудом находит в поле мою юбку. Спас он меня тогда не только от тюрьмы, но и от себя самой научил ценить тех, кто рядом.
Дальше, Катюша, всё как в книгах: война, похоронка, дочка погибла, дом сожгли, сын так и не родился.
Голос у Прасковьи Семёновны запутался, а я её просто обняла. Вот так мы и просидели до утра, пока первый свет не растаял наши слёзы.
После войны ездила по селам, работала, пока на пенсию не ушла, теребя подол, продолжала она. Теперь вот племянница Тамарочка забрала в Киев, мы с ней в однушке, я по привычке сюда ложусь лечиться и ей не мешаю, и сама отдыхаю. Любит она сладкое, вот и покупаю каждый месяц шоколадки, как будто это золото.
Я слушала, и думала: вот уж действительно, не внешние вещи, не болезни определяют счастье. Такая хрупкая, пережила многое и сохранила открытое сердце.
Когда я выписалась, всё стало меняться. Боли прошли, я понемногу ела, а спустя год у нас с Алексеем родился сын Миша, а через четыре года дочка. Назвали мы её Прасковья.
Я как будто сбросила с себя старую кожу. Занялась семьёй, училась ценить каждую тёплую минуту, каждый взгляд мужа. И всегда, когда сердилась на него или на жизнь, вспоминала длинную-длинную ночь и бабушкин рассказ о колосках.
С тех пор я думаю: может, и болела я оттого, что в душе была чересчур колючей? Видно, чтобы исцелиться, надо не только таблетки пить, но и сердце своё разрыхлить, как весеннюю землю, чтобы в нём выросли колоски добра.
