Это дитя Сергея…
Непонятно когда и почему, но всё началось в чудном сне, где время и пространство выворачивались, как старый вязаный шарф за пазухой. И вот я молодая, но уже усталая и мудрая пенсионерка по имени Зинаида, живу в благоустроенной квартире на четвёртом этаже панельной девятиэтажки где-то между киевскими холмами, хотя в окне почему-то виднеется донецкий террикон, а телевизор мерцает ставшим вдруг мятежным тигром.
В общем, всё течет, всё стабильно, хотя перекатывается как весенний Днепр: работа сутки через трое, дежурства в частной стоматологии, звонки пациентов, ежедневные вылазки к дочери (живёт на другом конце города, но почему-то каждый раз кажется, что это село под Ивано-Франковском), редкие встречи с подругами, завтраки на балконе, осторожные визиты к престарелой матери, у которой на кухне всегда пахнет картофельными пирожками и киселём.
Вот и этот день пришёл, будто снова родился около трёх часов ночи, когда нельзя заснуть а за окном весенний дождик стучит по подоконнику. Всё как всегда, ритуалы на автопилоте: с утра звонок маме как там её ноги после вчерашней оттепели, тарелка манной каши (хотя я её никогда не любила), ещё один крепкий кофе, сумка с мусором в прихожей.
Мысли в голове скачут рой карантинных голубей: заскочить к маме (всего два двора легко!), купить ржаной хлеб, не забыть про пачку настоящего крестьянского масла. Но мысли дёргано возвращаются к пятому этажу мама снимает квартиру там, а лифта, конечно, нет. Безголосые стенания в голове сколько можно, а?!
И тут в сон заявляется нечто странное звонок в дверь, будто сам вечер решил войти без стука. Жду соседку Марту Павловну её всегда легко узнать по запаху кофе и шуршащим тапкам. Но стоит только открыть дверь, как в проёме появляется девушка тонкая, как ива возле древнего пруда, с туго стянутым хвостом русых волос, в полосатой кофте и бесконечных джинсах, похожих на мозаичные облака над Харьковом.
В руках у неё свёрток платок шоколадного цвета, а из-под края выглядывает маленькое, почти несуществующее лицо младенца. Девушка смотрит исподлобья, губы поджаты, а голос её, будто ветер в проулках:
Це Вам! (То есть «Это вам!» на каком-то почти забытом наречии.)
Не успеваю понять, зачем мне это как свёрток оказывается у меня в руках, помада размазывается по пальцам, а девушка исчезает, перескакивая через ступени так, будто играет в прятки с собственной судьбой. Следующий её выкрик, уже с лестницы про Сергея и учёбу, но слова будто зыбнут, как надписи на замёрзшем стекле.
Я стою, медленно возвращаясь к реальности а реальность не хочет меня отпускать: в прихожей теперь два пакета, мой и чужой. Открываю свёрток там бутылочки, смесь, памперсы, игрушка-заяц с глазами, как в старых советских мультиках. Главная героиня этой смеси крошечная девочка, которой едва ли исполнился месяц: она крутит руками, издаёт припылённые крохотные звуки.
Всё воздушно и зыбко: я жду звонка, вот-вот кто-то должен вернуть картину к норме, забрать нестыковку сна, а память упрямо подбрасывает имя Сергей. Мой сын зовётся вовсе не так (у меня только дочь, зовут её Мария, живёт с семьёй в Харькове, у меня только пронзительные воспоминания о покойном муже Василии, который снится мне весёлыми чайками под облаками).
Откуда Сергей? Я его ни разу не видела, не встречала ни на работе, ни в маршрутках, но вдруг всё логично: взрослый сын, когда-то гулял, приводил домой худых девчонок, у которых всегда были заплаканные глаза и звонкие смс-ки. Может, это давно было, до войны, до всех безумных передряг. Но почему именно Сергей? Почему именно мне подкинули это дитя?
Умываю, кормлю, держу её на руках и думаю: мой долг ждать ещё немного, посмотреть. Девочка жмурится, тянет губки к бутылке, сладко щурится, а я чувствую, как из меня вытекает молчаливое сострадание. Бытует мнение стоит только прижаться к спящему младенцу, как становится теплее на душе. Я ещё надеюсь: вот-вот позвонит колокольчик в двери, и утро растает, как снег первой оттепели.
Но никто не приходит. На подоконнике садится воробей, трёт клюв о стекло, а часы в прихожей по-прежнему показывают странное неверное время. Я кутаю девочку, думаю, стоит ли звонить куда-то возможно, в полицию, а может, просто разбудить дочь, рассказать о происходящем. Может, всё это недоразумение ребёнка Сергея, чужие этажи, обрывки сна.
Вечер накрывает комнату, как тяжёлая шаль, а телефон молчит или отвечает гудками украинских мобильных операторов. Я бродяжничаю между мыслями и статьями из интернета, вспоминая, как пеленать маленьких детей, черпаю советы из пустых страниц, сочиняю в голове инструкции и утешения для самой себя. Девочка засыпает, улыбаясь сквозь сон, а я тоже постепенно тоню: плечи опускаются, веки смыкаются.
Внезапно вечер обрывается, как чьё-то терпение. Входная дверь дергается, хлопает, а на пороге всё та же девушка, только теперь её глаза распухли, волосы пушатся, майка светится слабым голубым цветом: она ищет, требует, просит где её девочка? Спотыкается, всхлипывает, едва держится на ногах.
Я провожу её на кухню, угощаю чаем, даю ломтик шоколада. Она говорит сквозь слёзы зовут её Катя, а ребёнок малютка Надя. Сергей парень из соседнего двора, обещал быть рядом, уверял, что его мама в курсе, но потом исчез в цифровой тени. Катя металась, как ветер по степи, жила на общежитских койках, сдавала зачёты украдкой, боялась всех и никого.
Судьба сжала её, как ком в горле: отец в родном селе обозвал грязным словом, мать давно ушла, помощь лишь на словах. Катя мечтала доучиться, стать медиком, но за сессией не уследила, ребёнка оставить некуда. В голове у неё мозаика из обещаний Сергея, воспоминаний, что его квартира на двадцать первом номере, а двор немного не тот потому и оказалась здесь, у меня, в чужой реальности, в сонном новогоднем мареве киевского проспекта.
Мы смеёмся и плачем, когда понимаем: квартира перепутана, Сергей этот вовсе не мой сын, а реальный живёт на другом конце города. Я сильнее чувствую себя матерью для каждого, кто стучит в мою дверь. Предлагаю Кате остаться на время. Есть у меня место, есть старые простыни и стакан молока. Она робко соглашается, планирует сходить за вещами после экзамена.
Потом всё завертелось по особым снам: Катя сдаёт сессию на “отлично”, находит подработку в частной скорой, живёт у меня ещё месяц, затем снимает комнату у знакомой внизу. Мы иногда встречаемся у подъезда, где возвращаются голуби и где по-прежнему мерцает старый домофон.
А у меня привычная жизнь, только теперь я на минуту стала суровой матерью для чьего-то чуда, а может просто случайной хранительницей чьей-то разбитой надежды.
И всё смешалось, как весенний снег: звонок мамы, запах хлеба, девочка, чьи ладошки цепко держали мой палец во сне, как будто просили не отпускать.
Сон закончился нехотя, оставив лёгкий звон и тёплую тяжесть в груди, словно кто-то положил туда ещё одно чудо сиротское, но удивительно светлое.
