Дверь
Пётр Сергеевич в изумлении уставился на дверь. Почему он здесь? Забавно, задумался ноги, словно ветром пригнанные, привели его к подъезду старого жилого дома на подмосковной окраине, к порогу квартиры, где когда-то они вдвоём с женой прожили почти четверть века. Сейчас он замер, уставившись на появившуюся перед самым носом скромную дверь, ничем не выделяющуюся среди множества подобных в сером подъезде.
Деревянная дверь, подбитая тёмным кожзамом, была украшена ромбообразными медными гвоздями. Только один гвоздик был серебристым Пётр Сергеевич ясно вспоминал, как лет пятнадцать назад та заклёпка бесследно исчезла, кожзам старчески сморщился, и он сам, с кривым усердием, прилепил нестандартную заклёпку на освободившееся место. Теперь, среди золотистых сестёр, сияла одиночная серебряная звёздочка. Пётр стоял, вглядывался в это тусклое пятнышко и не мог решиться уйти…
* * *
Изменения ворвались в его жизнь около года назад, точно в тот самый момент, когда он будто бы внутренне дозрел для них. Работа, пусть и спокойная, вызывала уже только томительную пустоту, а семейная атмосфера казалась болотистой вязкой трясиной, не дающей вздохнуть, где не хватало цвета, движения, ни свежего ветра, ни страсти самой жизни, по сути.
Он, как барахтающийся в воде человек, выискивал хоть какую-нибудь веточку, на которую смог бы ухватиться и вылезти к свету туда, где праздник, весёлые лица, шумные голоса, где можно почувствовать себя живым и нужным хоть самому себе. И, действительно, такую веточку ему подарила новая секретарша Лидочка.
Молодая, разудалая она ворвалась в мир Петра Сергеевича пасмурным утром, прямо в кабинет бурной волной аромата гвоздики, звоном браслетов и лёгким, шипучим вкусом шампанского на губах. Мужчина влюбился. Он вспомнил, какой робкой и мечтательной была его первая страсть будущая жена, её застенчивые письма и смущённую улыбку. Их юные отношения теперь казались ему бледным миражом на фоне сумасшедшей бури эмоций, что сносила голову из-за Лидочки…
Жена, без всяких признаков, сердцем будто ощутив вторжение, стала молчаливой и прозрачной часто искала что-то в глазах мужа, как будто вглядываясь сквозь них к разгадке самой важной на свете женской тайны…
Роман Петра Сергеевича с Лидочкой развивался бурно и неудержимо он ощущал себя вновь двадцатилетним, нужным, любимым… В свободное от работы время он летал с ней по красивейшим московским ресторанам не жалел ни минут, ни гривен, только бы наполнить пустоту внутри. Но даже тогда не собирался уходить от семьи тянула возвращаться привычка, мягкая тёплая постель, ночные поиски оставшихся после жены котлет, когда не наедался устрицами.
Сколько это длилось бы неизвестно. Но Лидочка устала бывать мимолётной, и как-то вечером явилась к ним прямо домой, чтобы поговорить, всё решить, наконец увезти Петра Сергеевича с собой. Дома были жена и сын-студент. Они как заворожённые выслушали выступление Лидочки, и пока жена пыталась отдышаться с валидолом, сын быстро собрал отцовские вещи в огромную дорожную сумку и, не говоря ни слова, выставил обоих на лестницу…
* * *
Так у Петра Сергеевича началась новая жизнь. Она заметалась, как поезд в метель бешеный водоворот встреч, банкетов, магазинов, показов всё проносилось в вихре и не оставляло возможности остановиться, отдышаться, задать себе какой-либо вопрос. В какой момент он начал уставать сказать сложно, а признаться себе ещё труднее: задорный темп их любви ему уже был не по плечу.
Пётр Сергеевич решил сделать остановку буквально: заперся дома, уселся в любимое кресло и попробовал впервые осмотреться в этом новом для себя мире. Его удивило сначала немного, потом всё сильнее раздражало: Лидочка, летящая, восторженная фея, оказалась неприключённой к обычной жизни вовсе. Ни пельмени слепить, ни суп сварить, ни пол помыть всё это осталось для неё китайской грамотой.
Но и это бы ладно дело оказалось в том, что ей вообще нечего было рассказать. Хрупкая куколка, она, увы, была совершенно и бесповоротно глупа. Весь её мир уместился в шелесте банкнот и блеске модных обёрток, плюс бесконечные поклонники из интернета. Сначала Пётр Сергеевич пытался вложить в её головку хоть что-нибудь полезное, но быстро понял: для Лидочки любая мысль как тяжёлый кубик льда только головняк и страдания. Он бросил попытки.
Теперь он даже не думал её перевоспитывать, терпеливо вечерами тянул невкусный чай из плохо заваренного пакетика и невольно вспоминал жену… Та умела заварить чай с клубничным привкусом, сладкий, словно июльское утро, и горячий, как печка на даче. А какой борщ она готовила… А котлеты по-киевски? Его бывшая жена была настоящей хранительницей дома. Он вспоминал их вечера в обнимку, долгие разговоры о книгах или о новых фильмах Андрея Звягинцева…
Пётр Сергеевич однажды попытался вернуться. Не насовсем просто зайти. Даже сам себе объяснить не мог, зачем пришёл в старый дом в поздний час. Его не впустили, а из-за двери, стоя в холодном подъезде, он слышал тихий безутешный женский плач. Он ушёл, сел на лавку во дворе и долго смотрел на свои когда-то родные тёмные окна, пока в доме не погас свет…
Время шло, а пропасть между ним и Лидочкой росла всё больше. Его терпение лопалось от её непонимания мира, её раздражала его возрастная вялость. Они перестали выходить куда-либо вместе, вечера были немы и разделены. И вот каким-то невообразимым образом однажды Пётр Сергеевич снова оказался у двери своей бывшей квартиры…
* * *
Он стоял и всматривался в серебристый, наперекосяк вбитый гвоздик, не зная, как быть дальше. Развернуться и уйти? Но куда, кому? Он ясно чувствовал: молодой женщине, из-за которой он разрушил всё, он уже безразличен. А если остаться разве простят? Разве примут обратно?
Кривой гвоздик упорно не давал ему покоя. Пётр Сергеевич вытянул руку, осторожно коснулся прохладного металла. Дверь вдруг отворилась почти сама собой. В лицо пахнуло плотным, узнаваемым духом родного дома. Он зажмурился, раздувая полные грудью ноздри, и, когда распахнул глаза на пороге кухни стояла жена, морщинки у глаз, улыбается. «Я вернулся домой!» подумал Пётр Сергеевич, сделал шаг и закрыл за собой дверь.
