Сон этот начинался странно: будто бы не дом, а громадная коммунальная тень, то ли еле проглядывающийся через туман Марьинский рынок в Житомире. Кухня исчезала, растворяясь в паре щей и в центре этой кухни, словно на сцене, колебалось время, перетекая в прошлое, как рваный отрез украинского ковра.
Папа, ну нет, ну слышишь же ты, голос сына эхом потревожил лампу над плитой, и ткань штор на окне вспухла, как плавник сомнамбулы. Это барахло не нужно волочить в дом, пусть на мусорке живёт!
Анна Петровна застыла, забыв про ложку половник остался висеть в ее пальцах, а суп в кастрюле закипал у самых ног. В коридоре стоял Иван Семенович с облупленным стулом в руках, казалось, у стула были ножки, которые помнили ещё хрущевок и карусели, забытые в Алчевске и Корсуне. Андрей, длинный и упрямый, упёрся ногами в землю.
Андрюшенька, Анна Петровна еле слышно выдохнула, озираясь по сторонам, где стены казались мягкими в снах. Это не рухлядь, папа его восстановит, глянь какая резьба прямо как были сказочные времена.
Мама, не надо только, он повторил, и глаза его не задержались на ней. Пап, тебе семьдесят два! Ты не слушаешь, что ли? Врачи же всё сказали! Ты разве не помнишь, как тебя после давления спасали у станции? Старое сердце не грузовик.
Молчание густое, как полынная роса над Припятью. На виске Ивана Семеновича дрогнула жилка, а пальцы побледнели, крепко вцепившись в старую спинку.
Да не тащил я его, ровно произнёс он, слова его были как слепленные из глины в детстве. Семёныч сосед, помог. Мы вдвоём тащили, сквозь огород.
Да всё равно! Андрей развёл руками, будто режет воздух. Суть одна: вы превратили дом в склад. В углу комода три, в сарае два. Лак, кисти, тряпки эти, вспыхнул он, вы хоть понимаете, что это пожар на ровном месте?
Анна приблизилась, стала возле мужа, затихая под запахами дерева и олифы, их прошлое шумело, как май на застеклённой лоджии. Она думала неужели так бывает, что время течёт невыносимо вспять?
Андрюша, мы осторожные, голос её тек, как вода из-под крана, когда ещё нет давления. Лак на улице, всё в железном ящике, работаем по ветру…
Мама, не смеши, телефон сына светился, как факел в кромешной лунной ночи. Вот, глянь: МЧС Украины, пожары у пенсионеров знаешь, сколько горит из-за таких вот тряпок?
Андрей, прекрати, Иван Семенович шагнул, как будто по трещащему льду. Я ж инженер полвека в безопасности! Да я знаю больше вашего, где смертность начинается.
Тридцать лет назад ты был инженер, пап. Сейчас пенсионер, и у тебя таблетки от каждого давления. Это ведь не статистика просто страх: вы тут, я потом разгребаю последствия.
А какие последствия? голос Ивана Семеновича стал плоским, бумажным.
Воздух в доме сделался вязким. Сквозь сон лай собаки, как будто Бровко на краю двора, звук ветра, тонкий как натянутая струна вдоль забора.
Продать дом? переспросил отец.
Речь сына шла как колёса троллейбуса по рельсам: про город, про однушку, про то, как Лизе с ЗНО и гривнами проще.
Анна смотрела и не видела сына, только смутный силуэт: её Андрей, тот, что пил у мамы из большой чашки, тот, что сбегал через мосты, любил стёртые кеды и рассказы про героев фронта. А он всё говорил про недвижимость. Про квадратные метры, про капиталы, как будто героя можно просчитать в долларах, а любовь в расчёте на условные единицы.
Мы счастливы здесь! выкрикнул Иван Семенович вдруг и стул зашатался в руке. Нам нужен этот воздух! Нам эти вещи как доказательство, что мы не призраки. Мы не мусор, сынок.
Андрей ушёл обиженно. Их дом наполнила тишина, слегла на плечи тяжелым дождём. Анна прижалась к мужу, почувствовала, как он дрожит всем телом.
Ваня, не печалься, шепчет она, уронив слова вглубь сна. Он не со зла, он просто не понимает.
День кружился, как метель над Подолом: они ели, но вкус борща мешался солью со слезами, а слова обрывались, как телефонные провода за городом.
Вечером в сарае, где тусклая лампочка качалась под потолком, Иван шлифовал стул, превращая его из рухляди в мечту. Анна стояла за спиной, ладони на плечах: ведь мечта это не случайность, это сопротивление забвению.
А если послушать его, Ваня? спросила она, как бы сквозь толщу времени.
Если уступишь в малом, взгляд его был тяжёл, как украинский камень, потом не заметишь, что стал жить в клетке. Нам и так всех рамок хватает. Нельзя так, Нюра.
Ночью им снились скрипящие стулья, заброшенные сараи, а утром всё повторилось: блины на столе, густое варенье, нелюбимый гость в своей детской.
Мам, Сон Андрей обращается издалека, движения его чужие, ну зачем эти стулья? Давайте лучше цветы. Или вязание.
А она не может объяснить ни на русском, ни во сне, что ломая дерево, она чинит в себе кусочек прошлого, заделывает дыру между молодостью и этим странным, то ли старым, то ли новым временем.
Ссора становится туманом, в котором они идут друг к другу с закрытыми глазами. Андрей уезжает, а она разбивает тарелку на кухне, плачет над глиняными осколками, и никто не может сказать, сколько ещё будет длиться эта тоска.
Время бежит, город уходит за горизонт, Андрей не звонит, Украина вся превращается в бессонницу. А однажды пропадает тот самый стул, исчезает, будто сквозь дырявый пол сарая в сонную Ярмарку. Оказывается: вынес сын.
Это был стул моей матери, говорит Иван, голос у него дрожит, по нему ползут слёзы. Словно река, потерявшая русло, он шатается по дому, и тьма съедает воздух.
Звонки сухие, слова рассыпаются, как горох, ни прощения, ни надежды, только молчание по проводам. Лето приходит, как утешающее тепло. На крыльце соседка утешает:
Да не о том молодёжь думает. Пусть живут, как хотят, а вы живите, как умеете.
И Анна верит: по-другому нельзя. С колышущимися яблонями, кустами малины, запахом осени.
Однажды звонок и всё кувырком: Андрей в реанимации. Поездка в город коридоры, страх, запотывшие стёкла. Она, как во сне, держит его за руку и думает: нельзя кричать ночью, нельзя делать больно, ведь завтра никого уже может не быть.
Папа ещё не прощает, а Андрей просит: “Пусть я докажу делом, не словом”. Он дома учится реставрирует похожий стул, ищет, бережёт, привозит по весне. Иван оглядывает не говорит “да”, не говорит “нет”, но стул оставляет в сарае, и в глазах у него робкая весна.
И так мир между дождём и солнцем. Семья на краю города, дом как остров в океане боли, но жизни на грядках, среди гроздей, за кухонным окном ещё ждут. Не ради полного счастья ради самой жизни. Ведь когда руки ещё работают, а сердце бьётся это не старость, это просто другое дыхание, которым и пахнет весна.
