Дневник. Октябрь декабрь, Москва
Леночка, куда ты убрала мою кастрюлю? Ту самую, большую, в которой я щи варю?
Галина Ивановна, она мешала проходить, стояла посреди кухни. Я поставила её на нижнюю полку шкафа.
На нижнюю? Да мне туда не нагнуться, спина ведь больная! Ты когда чужие вещи переставляешь, хоть думаешь?
Я молча стою у раковины, смотрю в промозглое октябрьское окно. Мелкий дождик моросит за стеклом, и внутри так же ни злости, ни грусти, а предчувствие долгого затянувшегося испытания.
***
Вечером в пятницу Галина Ивановна приехала Виктор встречал у лифта, на себе тащил две тяжёлых сумки и огромную клетчатую сумку, ту самую, что у нас принято называть «челночной». Я старалась искренне улыбаться всё-таки человеку почти восемьдесят, ремонт у неё начался внезапно, всё вскрыто до бетона, жить негде… Не вторжение, говорила я себе, временное неудобство.
Позже слово «временно» будет звучать для меня особой ноткой.
Мне пятьдесят шесть. Уже не молодая, ещё не старая, мост между одной эпохой и другой. Работаю я дома беру заказы на вышивку для частных коллекционеров, музеев. Не хобби, а заработок, и совсем не скромный. Веду онлайн-курс по счётной глади и золотому шитью. Мой рабочий угол не просто комод и столик, это мой цех. Моя самостоятельность.
Квартира у нас с Витей двушка, но хорошо продуманная: раздельные комнаты, кухня просторная. Мы заехали сюда восемь лет назад, когда дети разлетелись, и два года я избавлялась от хлама. Всё, что не нужно, ушло: вещи раздавала, продавала, выбрасывала без истерик. Лёгкие стены, минимум мебели, ни ковров, ни хрусталя, ни засушенных букетов. На подоконниках только фикус, сансевиерия и невеликий куст розмарина на кухне. Каждая вещь на своём месте.
Виктор поначалу кряхтел, а потом и сам стал выбрасывать лишнее и возмущаться, когда порядок нарушали. Мы обрели свой уклад, свой воздух.
Пока этот воздух не заняла Галина Ивановна.
***
Первые дни всё шло неплохо. Галина Ивановна обживала отведённую комнату: мы разложили диван, освободили полку в шкафу, я принесла настольную лампу и положила на тумбочку стакан воды и книгу. Думала, мне даже приятно.
Но уже на третий день на подоконнике в коридоре обнаружилась салфетка вязаная, ажурная, кремовая. Лежит под её телефоном, как будто всегда так было, как будто подоконник её собственность.
Я молча свернула салфетку, отнесла в её комнату. Утром опять на подоконнике.
Потом я поняла: тут нет конфликта, нет злобы ей просто так привычно, так уютно. Для неё салфетка это образцовый порядок, пустой подоконник нищета. Запасы круп и макарон в банках хозяйственность. Я выросла в тех же условиях, но ушла из этого уюта сознательно.
***
Через неделю не узнать кухню: на столешнице три эмалированных кастрюли, ни в один шкаф не влазят. Рядом пластиковая подставка «дерево» для крышек жёлтая, завитушками. Холодильник теперь просто поле боя: банки с малосольными огурцами с дачи дочери, контейнер с салом, пакет с замоченной фасолью, судок с неизвестным содержимым, мои йогурты вытеснены банкой хрена и бутылкой домашнего кваса в дверце холодильника. Я переставляю йогурты она снова их выталкивает вниз.
К вечеру на кухне пахнет тушёной капустой и жареным луком густо, тяжело, по-советски. Виктор, войдя с работы, говорит:
О, мама готовила, пахнет родным!
Я молчу.
***
Через две недели у дивана появляется коврик с синими розочками, синтетика из ближайшего хозяйственного. Галина Ивановна объясняет, что ноги мёрзнут, ей удобно. Я не спорю какие тут претензии? Проглатываю.
Потом её кофта появляется на нашей вешалке клетчатая, бежевая с голубым. Жмуся вместе с Викиным пальто. Я убираю на свободный крючок у ванной, она возвращает обратно: «Мне там неудобно».
Я только киваю.
Виктор замечает моё напряжение и спрашивает:
Всё хорошо?
Всё в порядке, вру.
***
Самое сложное было про спальню мой рабочий угол.
Стол под северным окном длинный, из берёзы, сделан на заказ. Лампа с нейтральным светом каждый цвет нитки важен. Кассеты, стойки тут мои ткани, схемы, мотки по цветам: рабочая зона, не декор.
На пяльцах заказ на сорок тысяч рублей, предоплата, копия узорной хоругви для петербургского коллекционера, золотое шитьё, японский шёлк. Работа тонкая, ответственный срок. Никто не должен касаться даже Виктор знает: нельзя.
Но теперь у нас есть новая соседка
***
В четверг, около полудня, ушла из дому за нитками нужен был особый оттенок, через интернет не купишь. Вернулась Заходя в комнату, встала, обомлела.
Галина Ивановна у моей этажерки перебирает, рассортировывает мотки, по-своему. Открученный японский шёлк, частично запутан, угол ткани на пяльце примят, будто кто-то облокотился.
Я застываю у дверей не могу вымолвить ни слова.
Леночка, у тебя тут такой бардак, я помогла, разложила. Красиво же, говорит она.
Галина Ивановна, только выдавливаю, выйдите, пожалуйста.
Я хотела как лучше
Понимаю. Выйдите.
Выходит, губы поджаты, обиженно. Я запираю за ней дверь, присаживаюсь на пол: нить не оборвана, ткань чуть примята, шёлк повреждён, треть пришлось срезать.
Это не катастрофа, но точка отсчёта новой терпимости.
***
Вечером Виктор спросил, почему мама обижена.
Рассказала.
Он покачал головой:
Она ведь не со зла Хотела помочь.
Я знаю.
Потерпи, пожалуйста. Мама тут ненадолго.
А сколько ещё?
До декабря, строители обещают.
Ещё полтора месяца. Витя смотрит, не решаясь принять чью-то сторону. Думает, что если улыбаться, всё наладится. Я понимаю придётся наладить мне.
***
Этой ночью я не сплю. Думаю: разговор, скандал, ультиматум? Всё разрушит. Терпеть еще долго не могу. Остаётся действовать осмотрительно, тихо, но решительно: чем-то занять Галину Ивановну, ускорить ремонт, но так, чтобы она сама захотела домой.
План не мести, а выживания: мне нужен свой дом.
***
Первая часть занять женщину.
Я знаю, что она деятельная: ходила в библиотеку, летом на даче, любит храм. В Москве ей скучно скука у пожилого оборачивается беспокойством внутри чужой квартиры, моей.
Звоню подруге Ирине, соцработнику в районе: какие занятия у вас для пожилых? Хор, скандинавская ходьба, лекции, валяние из шерсти. Всё бесплатно я аккуратно подсказываю Галине Ивановне между делом за ужином, что тут есть хор, хороший руководитель, можно сходить.
Сначала отмахивается неловко, одна, незнакомо. Не настаиваю. Спустя пару дней аккуратно вновь к теме: «На городских праздниках они выступают, даже в газете фото» Галина Ивановна словно оживает.
Через неделю просит объяснить дорогу до центра рисую ей схему от метро. В среду уходит в десять утра, возвращается во второй половине дня, довольная: Такие женщины чудесные, Артём Сергеевич хормейстер, он меня похвалил.
Я и вправду рада.
Теперь пару дней в неделю она вне дома: хор, потом скандинавская ходьба с новой подругой Ниной Афанасьевной из соседнего дома.
В квартире стало тише. Дышится легче.
***
Второй этап ускорить ремонт.
Звоню её дочери, Наташе: Наташа, маме уже тяжело жить вне дома, возраст, всё непривычно. Давай ускорим ремонт. Кто контролирует рабочих? Оказалось, никто: только муж Наташи иногда звонит знакомому, тот обещает раз в неделю приезжать.
Я предлагаю помочь. У меня сосед, Геннадий Петрович, бывший прораб. За кофе детально объясняю ситуацию. Он наведывается на объект, разговаривает с бригадиром: работы на три недели при нормальном контроле, не на три месяца. Бригадир обещает завершить, получает строгий надзор.
Наташа пересматривает отношения с рабочими, договаривается по-новому, процесс ускоряется.
Виктору ничего не рассказываю не чтобы скрыть, а чтобы не ставить перед выбором между двумя женщинами.
***
Дальше наступают три неровные недели: есть вечера счастливые Галина Ивановна, вернувшись с хора, рассказывает про занятия, про новую знакомую. За столом уютно, даже тепло.
Но бывают и провалы: утром обнаруживаю, что мой фикус снят с подоконника, а на его месте герань Галины Ивановны «фикус свет закрывает, а герани нужно солнце». Фикус на полу уже вечерком вялый. Я в молчании возвращаю всё на место, встречаемся взглядами с Галиной Ивановной «Могла бы спросить».
Взаимно, отвечаю без злости. Мы каждый видим другую. Потом уходим по своим комнатам.
Виктор всё это замечает и молчит, будто трещины могут затянуться, если не глядеть на них. Не затягиваются.
***
Поздним вечером, когда она спит, я работаю. Свет лампы, игла скользит ровно. Виктор садится на кровать за спиной:
Ты злишься на меня.
Немного. На ситуацию.
Что бы ты хотела, чтобы я сделал?
Уже делаю сама.
Он не спрашивает, что. Может, не хочет знать. Ложится, читает, засыпает. Я сижу ещё час в тишине, вспоминаю прожитые дни никто ничем не виноват, а тяжело.
***
Ремонт заканчивается с опережением Геннадий Петрович сдержал слово.
В субботу утром звонит Наташа, говорит: всё готово, можно въезжать. Я благодарю её в голосе Наташи что-то изменилось, будто увидела во мне не просто родственницу, а делового человека.
Теперь нужно сказать Галине Ивановне так, чтобы она не почувствовала себя лишней.
При ужине говорю: Хотела вам сделать приятное, подключила хорошего прораба, и вот, Наташа говорит можно возвращаться. Всё готово.
Она смотрит внимательно, потом берёт меня за руку сухую, тёплую.
Леночка, ты добрая, говорит она.
Я только сжимаю её ладони.
***
Воскресенье переезд. Виктор везёт Галину Ивановну, расставляет вещи. Я остаюсь дома: просто хочется остаться одной.
Первые полчаса хожу по квартире: трогаю стены, смотрю на рабочий стол, касаюсь пялец на своём месте.
Коврик с розами и салфетку собираю в пакет, убираю их. Открываю форточку, впуская ноябрьский воздух.
На кухне в холодильнике нахожу аккуратно завёрнутый судок солянка с тем самым вкусом, который Витя любит с детства. Судок прощание, благодарность.
Опускаюсь на табуретку, прислоняюсь к дверце холодильника. Люди странные: три недели мешают друг другу, но всё равно оставляют судок.
***
Вечером Виктор возвращается. Ужинаем тихо, почти по-старому. Он моет посуду, я убираю.
Перед сном, глядя в потолок:
Значит, ты всё сама с ремонтом решила?
Решила.
Почему не сказала?
Ты просил терпеть. Я не хотела тебя ставить между мамой и мной, тебе не нужен был этот груз.
Он долго молчит.
Умно. И немного обидно.
Прости.
Мы лежим рядом, я думаю: не идеальная история, всё обошлось стороной, без громких слов и выяснений. Хорошо ли это? Не знаю.
***
Через неделю звонит Галина Ивановна: довольна ремонтом, рассказывает о бежевых стенах, о том, как нашла чашки, зашла к соседке Валентине Кирилловне та болела, теперь рада. Будет дальше ходить в хор на конкурс поедут.
Я, наверно, мешала у вас, признаётся она.
Я не вру ей не говорю: «Нет, что вы!»
Мы просто разные, отвечаю. Главное, теперь вы дома.
Да, соглашается она.
***
Иногда думаю об этих семи неделях. О розовом коврике, кастрюлях, герани на моём подоконнике, судке с солянкой. О её сухих, но таких живых руках. О том, как Витя сказал: «Немного обидно» и это было откровеннее всего за это время.
Я не выиграла войну войны не было. Была задача, которую я терпеливо и тихо решила.
Границы это не крики и не стены, а умение знать, что нужно тебе, и идти к этому твёрдо, но без злобы.
А семья Семья это комочек, который может втиснуться даже в самое неудобное место, который оставляет тебе судок с солянкой в холодильнике, когда прощается.
***
В ноябре хоругвь сдала довольный заказчик, перевод на карту, купила себе нежно-золотистый моток японского шёлка, положила в ящик. Фикус, сансевиерия, розмарин всё на своих местах, никакой лишней салфетки. Тихо, пахнет кофе и свечой. Витя читает рядом. За окном приближается зима.
Всё как должно быть.
***
Через месяц поехали к Галине Ивановне в гости я принесла ей пастилу из той самой кондитерской, что она упоминала с Ниной Афанасьевной. Дверь открывает радостная, ведёт смотреть ремонт всё светло, бежево, как мечтала. На каждом подоконнике ажурная салфетка, у дивана тот самый коврик с розами.
Я смотрю и спокойно улыбаюсь: это её её дом.
За чаем говорит нам:
В феврале хор будет выступать мы с Ниной Афанасьевной поём «Надежду». Хочу, чтобы вы нас увидели.
Виктор сразу: Приедем, мама.
Я тоже, конечно.
