Три года ремонта без гостей
15 мая.
Сегодня снова утро, когда всё начинается с мелочи. Саряна поставила чашку с чаем на подоконник, и я знал, что она это сделала, еще до того, как обернулся. Удивительно, как спустя годы ловишь такие детали всей кожей, даже не глядя.
Поставила чашку на подоконник, сказал я, сухо, констатируя факт.
Да, Саша. Поставила.
Там лак. Горячее оставит след.
Знаю.
Тогда почему?
Перевернулась ко мне, и я впервые задумался, сколько в ней теперь усталости. Ей сорок пять, мне сорок восемь. Стою в дверях кухни, как всегда в домашней майке и с уровнем в руке. Зачем он мне? Уже сам не помню. Просто потому что.
Некуда больше поставить, отвечает мне. Стол под пленкой, второй стул кверху ногами, пол в коридоре липкий после грунтовки. Я пью чай стоя у окна уже третий год.
Я посмотрел на чашку. На нее. Снова на чашку.
Положу подставку.
Не надо.
След будет.
Пусть.
Она сказала это твердо, раздраженно. Я не понял шутит или нет.
Сарянка, может, ну что ты
Всё, перебивает меня тихо. Такое «всё», в котором слышится точка.
Что «всё»?
Я собираю вещи.
Зависаю в пустоте. За окном сигналит машина. Медленно опускаю руку с уровнем.
Из-за подоконника?
Не из-за него.
Допивает чай, ставит чашку на ту же полированную поверхность нарочно. Без тени сожаления.
Сарьяне сорок пять. Работает бухгалтером в маленькой компании, любит читать по вечерам, держит на работе кактус назвала его Гриша. Гостей не звала три (!) года. Ремонт.
Ушла собирать вещи.
Вспоминая Когда мы взяли эту «двушку» на проспекте Победы в Киеве, были счастливы, как дети. Стояли вдвоём в пустых, облупленных стенах, я чертил на клетчатом листке: Где кухня-гостиная, где встроенные полки, раздвижные двери, свет с диммером…
Красиво, говорила она тогда.
Всё сделаем сами. Для себя. Один раз на всю жизнь, говорил я.
Это «на всю жизнь» и стало проклятьем. Тогда я этого не понимал, а надо бы.
Первые месяцы были как приключение: жили среди стройки, спали на матрасе прямо на полу, ели с одноразовой посуды, мылись, порой, едва ли не из тазика. Было неудобно, но даже романтично.
Но вскоре что-то как будто плавно сдвинулось. Стало по-другому.
Я вбухивал все выходные на ремонт, иногда и в будни после объекта. Руками мог сделать что угодно сам. Знал, какой клей прочнее, какой профиль лучше это давало кайф. Да только остановиться не мог. Не умел.
Поначалу Саряна не замечала. Но месяцев через восемь, когда была встреча с её подругой я помню, она вернулась немного другая.
Скоро закончите? Хоть борщей домашних попробую! спрашивала её Лиля.
Почти, отвечала Саряна, к Новому наверно все доделаем.
Новый мы встретили вдвоем, среди гипсокартона и рулонов изолона. Даже салаты ели на кухне, где ещё не хватало только шкафов.
Давай следующий Новый уж по-нормальному, сказала она с легкой грустью, разливая шампанское.
Как только закончу потолок и положу паркет обязательно, ответил я.
Закончил к марту. Но тут оказалось: надо полностью переложить трубы в ванной, потому что терпеть то, как сделал другой человек, я не мог. Потом балкон монтажная пена осела, появилась щель в три миллиметра. Я не мог это оставить.
Смеялись еще тогда: «Муж воюет с тремя миллиметрами». А дальше
Паркет делали в мае я, она помогает. Я всё снова уровнем да лазером, где что не так снимал и перекладывал. Её это сначала забавляло, а потом интерес угасал.
Ну видно же, что нормально всё, пыталась спорить.
Мне видно. Тогда впервые почувствовал, что обидел.
Но сделал идеально. Светлый дуб, ровненько, всё как на заказ.
Красиво же? спрашивала она.
Под лак ещё. Немецкий складу, всё объяснял. Важно.
И так было всегда каждую деталь доводить до совершенства. Не себя, а вещи.
В июне ее глаза изменились окончательно. Она пошла к Лиле, потом вернулась молчаливая. Я показывал десятки образцов белой краски всё белое, но знал разницу между топленым молоком и снежной ватой.
Мне всё равно, говорит устало.
Как можно? Мы тут будем жить!
Вот именно, жить! вскинулась. А не оттенки белого разглядывать.
Выбирал я. Не спрашивал потом её мнения. Всё сам и сам. Сначала она радовалась ответственности, а потом её слова обесценились. Говорила не слышал. Хотела своё объяснял, почему нерационально.
С картошкой и борщом всё то же. Даже когда старый друг мой с Самары Валера хотел остаться переночевать, не смог: «В спальне работа», хотя работы там не было. Кровать стояла, шкаф собранный. Просто стыдно было, что не идеально. Солгал Валере и себе.
Он пил чай с нами пару часов, потом пошёл в гостиницу ночевать. Саряна ужинала одна. Гостиная всё та же: без пятен, но и без встреч, без смеха, как будто музей.
А я всё красил, укладывал, точил, мерял. Мне казалось, чуть-чуть разобраться и можно будет позвать к себе всех, поздравить, шашлыки на балконе пожарить Только этот «чуть-чуть» никуда не двигался.
Она всё видела. Отец её болел уезжала к нему через всю Одессу (делали мы ремонт, уже переехав на юг). Поздно возвращалась, уставшая. Я клал плитку, думал о щелях, не ел, пока не доделаю.
Ты ел сегодня? спрашивала.
Не помню.
Какая у тебя жизнь, Саша? О чём думаешь, не про ремонт?
Я не мог ответить. Голова только о материалах и углах забита. Не помнил даже, что раньше мог рассказывать о самом простом, смеяться, мечтать.
Прошли три года острова ремонта. Квартиру не достроил, а вот свой бункер да. Я выкинул сломанную полку, перекрасил стены, заменил розетки. Она купила себе лампу на тумбочку мягкую, тканевый абажур. Я принес «правильную» металлическую, заменил её лампу. Она вернула свою. Молча. Я снова убрал. Она чертыхнулась но вернула в третий раз.
На четвёртый год она вовсе перестала говорить, когда я снова начал выискивать недостатки: новая ручка не такая, плитка заходит на шов, клея можно было взять другой Лампа её осталась на тумбочке.
В мае уехала с Лилей в пансионат под Львовом. Там, в простой комнате, с цветастым покрывалом, на полу с царапинами она вдруг и почувствовала, что счастлива. Не дома у себя, а среди чужого несовершенства.
Вернулась снова встретил с рассказами про новую симметричную нишу в ванной.
Молодец, только сказала.
Лето. Работы стало только больше. Я крашу кладовку. Она зовёт к ужину. Не слышу, за работой пропустил время.
Ты счастлив, Саша? спросила вдруг вечером, когда я пришёл.
Наверное.
Ты уверен?
Я не ответил.
Ты никогда не перестроишься, сказала она.
Замолчала.
Утром я снова увидел чашку на подоконнике. Вот оно «всё». Внутри меня тогда что-то дрогнуло: будто понял, что прощаюсь не с ремонтом, а с жизнью рядом.
Когда она собирала вещи книги, одежду, свой Гриша-кактус, документы, абажур я пытался завести разговор:
Саряна
Всё ясно. Мне нужно жить просто жить.
Ты куда?
К отцу пока.
Закрыла за собой дверь тихо. Я остался.
Сел на идеальный диван, вокруг как в журнале. Квартира идеальна: ни одной щели, ни пятна, полки ровные, свет по науке. Но ни души, ни голоса, ни пылинки ненужной. Ни одного гостя.
Я долго думал, зачем жил так. Смотрел на сердечко стеклянное, которое она оставила на полке. Сердце с рынка, с киевского Подола. Она поставила я кривился: Пыль только будет, а потом смирился. Оно осталось.
Три дня ел, не чувствуя вкуса. Не включал дрели, не крутил саморезы. Смотрел на чашку следа на лаке не осталось. Только пустота.
Обдумал. Позвонил.
Саряна, поговорим?
Поговорим.
Встретились в кафе на окраине. По-хорошему, спокойно поговорили: как отец, как дела. Заказали чёрный кофе. Я наконец признался:
Понял, что остался с красивой коробкой… Не с домом, а с клеткой.
Она слушала и смотрела на меня внимательно.
Давай попробуем. Но правила никакого ремонта месяц, никаких каталогов, гости будут, даже если трещины на стенах… И если опять начну ты должна говорить.
Принял.
Вернулись домой вместе. Она принесла Гришу, поставила на тот самый подоконник.
В воскресенье позвали Лилю с мужем, стол накрыли, ели борщ, Лиля уронила вино на скатерти темное пятно. Я в первый миг собрался вскипеть, потом увидел взгляд Саряны.
Взял салфетку, промокнул. «Ничего страшного». Она улыбнулась почти по-старому.
Когда гости ушли, я смотрел на заляпанную скатерть, на сердечко, на её лампу всё не как по линейке. Но в комнате осталась жизнь.
Легли спать. Лампа светит мягким теплым светом. Я смотрю в идеальный потолок, и понимаю: такой потолок только в больнице нужен. Дома нужны швы, пятна, разговоры. Нужно иногда молчать вдвоём, но чтобы в молчании была близость, а не ледяная пустота.
Саряна, спросил.
Мм?
Когда я про миллиметры говорю что думаешь?
Думаю, что тебя нет рядом.
Спасибо, что честно.
Повернулся к ней. Видел, что что-то между нами сломалось, но что-то начала прорастать заново, осторожно и туго.
Завтра поставлю Гришу на подставку, конечно Но главное научиться не исправлять жизнь, а просто жить в ней.
Запомнил: идеальный дом там, где тепло и смех, а не где ни одной царапины.
