Слушай, расскажу тебе, как у меня тут на днях всё перевернулось ну прям как в каком старом советском сериале, только жизнь тут, понимаешь, настоящая, не нарисованная.
Сижу я, значит, на кухне, мою посуду. У меня ещё жёлтые перчатки эти резиновые, чтоб руки не портились, а за окном солнце весна, Москва уже вся просохла после слякоти, дышится полегче. И тут влетает мой Серёга не то чтобы зашёл, а влетел: лицо красное, рубашка в складках, а я же только с утра гладила, ну как всегда, короче. Вижу опять что-то случилось, опять эта вечная тема: его мама.
Ты что моей маме наговорила про деньги?
Я аж тарелку чуть не уронила, поскользнулась в ладонях. Думаю, о господи, опять! Вот честно, мне уже не смешно, мне только тяжело. Говорю:
Серёж, ты чего, с ума сошёл? Какие деньги, о чём ты?
Не притворяйся! орёт. Мать говорит, что ты сняла большую сумму с нашей карты, те, что мы на машину собирали. Это что вообще? Где деньги, куда делись?
Смотрю на него он уже весь подпрыгивает, ходит по кухне кругами. Я спокойно снимаю перчатки, кладу на край раковины, вытираю руки, а сама чувствую ком стоит в горле.
Говорю: Серёж, во-первых, я никакие деньги не снимала. Во-вторых, расскажи нормально: откуда у мамы такие сведения?
Она видела выписку, говорит, были крупные переводы.
Стоп, Серёж, а кто ей показывал выписку? Ты? Или она сама как-то это увидела?
Да не показывал я, просто по телефону что-то проболтался…
Вот, говорю, ты уже навёл тень на плетень. А она, конечно, свято всё поняла по-своему. Слушай, она выписку видела или ты ей рассказал что-то, а она уже дорисовала всё сама?
Свет, не выкручивайся! Почему в переводах на папином телефоне твоя фамилия?
И тут меня осеняет. О! Точно, дело ж совсем в другом. Отец у меня ведь в прошлом месяце “Жигули” прикупил, чтобы на дачу гонять ну знаешь, старики, боятся всего нового, с этими банками, картами, переводами. А продавец только по карте хотел, безналом, ну а мой батя наличкой шарит, чтоб не обманули. Он мне деньги наличкой принес, я взяла закинула на свою карту и отправила куда нужно.
Говорю: Серёж, это не наши деньги, это папины. Я ему помогла просто, как всегда помогаю ты ж сам знаешь, руками он и СМС не найдёт, а тут машина, дело серьёзное. Нал мне дал я перевела со своей карты и всё. Всё честно!
Серёга постоял, помолчал, потом:
Почему сразу не сказала?
А отчего я должна отчитываться за отца? Это ж не из твоих заначек, не из нашей кубышки на отпуск на Чёрном море. Папа попросил я помогла.
А он заводится: Это чужие деньги по нашей карте! Я кто тут вообще?!
Я стою, смотрю на него… Ты знаешь, усталость не сегодняшняя накатала, а вся какая-то общая, за всю жизнь. Сколько мы вместе уже двадцать четыре года, всё были вместе, всё как-то справлялись, а тут снова эта тема, бесконечная. Мама сказала он поверил. А меня даже не спросил сначала.
Говорю: Серёж, ты всегда так: мама скажет ты мчишься ко мне с криком, как будто я тебе враг. Мне тяжело, правда.
Он: Я осерчал, потому что волнуюсь. Мама обеспокоилась.
Она вечно беспокоится, я уже тише, помнишь, сколько раз было? Про продукты мне выговаривала, чеки считала, что я лишнее покупаю. Про то, как я у Коли Фролова сумки домой несла он просто мне помог, он сосед с восьмого этажа, а три дня на меня после этого не смотрел.
Он помолчал. Перевёл тему:
Свет, ну давай договоримся. Я ведь не хотел скандал…
Я хочу, чтоб ты мне верил. Всего-то.
Он молчит. А я стою, понимаю вот прям сейчас не хочу никого больше видеть, ни его, ни его заботливую маму. Хочу с сумкой сбежать к своей подруге, к Оксанке Ивановне, той, с которой учились сто лет назад, она всегда на чай позовёт, поддержит, посидим, помолчим. Или просто в парк выйти, залипнуть на лавочке, потому что дома меня не держит ничего.
Я собралась потихоньку, складываю свитер в сумку, потом другой, врут руки, сама себя не узнаю. Захожу на кухню Серёга сидит у окна, явно что-то сопит себе под нос.
Говорю: Я уйду. Надо немного подышать.
Не уходи, Свет, пытается остановить, давай поговорим нормально…
Мы уже разговаривали. Я объяснила всё давно, не в этом дело.
Ты хочешь развестись?
Я просто хочу, чтобы мне доверяли.
Он молчит. Ну что тут скажешь? Ладно, ухожу к Оксанке. Поздоровается, кот её Гошка, как всегда, хвостом махнёт, даст мне горячий чай и даже не спросит, почему глаза красные. Просто перепыхчу, отдышусь. Потому что тянуть эту резину уже сил нет.
А потом Серёга звонит мне на телефон не поднимаю, не хочу. Пусть сам теперь выдыхает. Пусть сам разбирается, кто тут прав, а кто нет.
Утром возвращаюсь, уже спокойнее чуть, захожу а он встречает меня молча, на столе две чашки: кофе, чай, не важно. Говорит, что с батей моим связался, сам всё понял и разобрался. Говорю: Ты теперь понял, что поспешил?
Он отвечает честно:
Понял. Прости меня, дурака. Я слишком маму слушаю, а тебя вот так вот раню.
А ты знаешь, я не прошу тебя от мамы отказываться, я только хочу, чтобы между нами прежде было доверие. А если мама позвонит и что-то скажет ты сначала меня спроси, а потом уже маме верь.
Договорились? спрашивает.
Договорились.
Сидим на диване, почти рядом, у окна за весенними берёзами уже закат лёг, город тихий стал. И вроде всё как прежде, только по-другому. Вроде он мой Серёга и остался родным, а всё равно осадок есть.
Он мне кофе подливает, рукой мою накрывает.
Вот жизнь, думаю. Не праздник, не катастрофа. Просто наша, со всеми ошибками, с усталостью, c этими тупыми скандалами и ежедневной заботой друг о друге.
Спокойно в этот раз, без громких слов, договорились. Если что сначала поговорим, а не будем устраивать допросы и крики. Обои будем в выходные выбирать, бежевые или светло-жёлтые, какие мне понравятся.
А жизнь всё равно идёт. Главное чтобы вместе, и чтобы никто больше между нами не стоял.
