Варвара, открой, это срочно! Ты ведь дома, мы же видели свет! Голос за дверью будто долетал сквозь вату; он был похож на стекло, бьющееся в воде, и никуда не спешил. В мастерской пахло сыростью и цветами, время застыло на мгновении, когда Варвара завязывала эустому к деревянному столбу: пальцы в зелёных разводах, фартук в глине, всё вокруг будто вчера закончилось и только что началось.
За стеклянной дверью стояли две тени одна широкая, с алыми, как ночная морось, волосами. Мария Алексеевна, бывшая свекровь, и её спутница заплаканная Ирина, сестра Григория, в потёртом шарфе, который напоминал змею, сбегающую по полу.
Варвара не торопилась. Вода в ведре дрожала, как ртуть в старом термометре. Она сняла перчатки, поймала отражение зелёных пятен на ладони, и открыла дверь, как открывают другую эпоху.
Вечер добрый, сказала она в пустоту и сразу в прошлое.
Мария Алексеевна протиснулась первой. Хроническое варикозное ожидание дерзило её походкой. Ирина осталась стоять, потирая шарф, словно талисман на неудачу.
Варя, Мария Алексеевна ощупывала мастерскую взглядом, будто искала предлог для упрёка. Цветы нюхаешь, пока мой Гриша в больнице, один, как трухлявый пень.
Гриша? спросила Варвара ровно, как подсчитывают сдачу.
Да! Гриша, Ирина всхлипнула, прижала ладонь ко рту, будто держала язык, чтобы не выпал на пол живым, разбился по дороге, спина, операция, врачи не верят ничему, только время. Ты ему нужна, Варвара…
Слова в мастерской лопались один за другим, как мыльные пузыри. Всё было неправдой, но всё случилось: дождь, скользкая трасса, отбойник, комната с больничным светом. Машина сломанный зверь, Гриша цел, но позвоночник не цел. Ослепительно белые коридоры, вечное «может быть».
А Виктория?
Имя падало в мастерскую тихо, как серая пыль в старой квартире. Виктория осколок стекла: ради неё Гриша ушёл год назад, бросил их дом в Харькове, и теперь мама уехала в Николаев к своей матери, Викторию не дозвониться; два чемодана за два часа, и всё.
Время не двигалось. За запотевшей дверью осень превращалась в ночь, лампа напротив рисовала на асфальте золотые монеты. Вода сочилась сквозь кран, а в воздухе плавали лилии и пустота.
Чего вы от меня хотите? Варвара вбила табурет ногой в пол.
Ты же была ему жена. Ты умела за ним ухаживать. Он тебя слушал. Одной тебе можно доверить всё это: его страх, его боль, его немоту, Мария Алексеевна сжала губы, как молчащая сургучная печать.
Он же ушёл, мягко сказала Варвара. Год назад ушёл, осталась я как-только-что. Теперь я не его ни разу.
Варя, Ирина дернулась к ней, но Варвара встала, повернулась к раковине. Руки в пятнах хлорофилла сколько раз этими руками она лепила пироги, учила сына завязывать ботинки, гладила макушку Григории, когда тот жаловался на тоску… А теперь она у себя.
Я подумаю, наконец сказала она. Мария Алексеевна рухнула на табурет, тот вздохнул под нею. Но мир не тронулся, а только обмяк.
Мы не можем ждать! Там, где ты сейчас тепло, а он лёжа в железе больничном, один, голос Марии Алексеевны стал хлёстким, стеклянным. Ирина молчит, шарфом утирает слёзы похоже на дождь, оседающий с деревьев. За дверью всё темней, фонарь как золотое яблоко, скамейка пустая, ни души. Так жизнь рассказывает тебе сказку и ждёт, что ты поверишь ей.
Я буду утром, наконец Варвара пообещала, и Ирина кинулась обнимать её, а она стояла, как вкопанная, руки вниз просто ждала, когда стихия пройдёт.
Когда они ушли, Варвара долго смотрела на эустому, вытаскивала из ведра; на хризантемы их листву, похожую на письма без адреса; на физалис огоньки в клетках коробок. Она всё сделала сама: сняла комнату через три месяца, стены в молочно-серый сама, шкафы сосед Семён принес закуски за бутылку чачи. “Стебель”, назвала мастерскую. Жила сама и для себя. Оказывается, можно; никто не учил, просто наступил год одиночества, а он оказался не страшный, тёплый. Просто твой.
В больнице пахло хлоркой, пустотой и картофельным пюре, провалившимся в пространство между мирами. Дежурная медсестра с глазами рыбы ловила её взгляд.
Вы кто?
Бывшая жена, сказала Варвара, как будто вспоминала свою роль.
Гриша лежал среди пустых коек, мимо просачивались тени других больных. Серый, ввалившийся в себя, с глазами, как две монеты из прошлого. На тумбочке стакан с чаем, остывший, телефон, экран вниз.
Варь, сказал он, будто произнёс своё имя впервые.
Привет, она положила яблоки и бутылку воды, просто чтобы руки не были пустыми.
Не садилась на кровать, как когда-то, а на стул под окном. Дождь гладил стекло пальцами из железа.
Больно? спросила.
Терпимо. Ты пришла.
Пришла.
Мама сказала, была у тебя.
Была.
А Виктория уехала, устало, будто про порванные носки.
Я знаю.
Как в кино: ударил гром, мужик вспомнил про душу.
Варвара слушала его не ушами, а всем собой; слова проходили сквозь память как сквозь бумагу: «За всё время ты была настоящая». Он говорил так, из чистого удобства чтобы кто-то был рядом, приносил суп, менял капельницу, слушал бред по ночам. Ему нужна была женщина, умеющая делать всё но уже не та, что была.
Гриша, тихо сказала она, я рада, что ты жив. Но я не вернусь. Я помогу сиделку найти, хорошую. Даже заплачу за первый месяц потому что по-человечески, не по-старому. И вот документы по имуществу подпиши, наконец, хватит притворяться, будто у нас всё не кончилось.
Он удивился. Не перебил, подписал.
Вошёл врач. Короткий, с лицом, как у леща, но голос его был честный, обыденный: Андрей Михайлович.
Варвара.
Бывшая жена, теперь это имя звучало привычно.
В коридоре, пахнущем сном и страхом, она спросила:
Сиделку ему надо. Какая? Что купить? Мне некогда у меня тоже теперь жизнь.
Вам не стоит самой ухаживать, врач сказал почти шёпотом, из жалости к вам обеим. Лучше равнодушие профессиональное, чем истерики.
Варвара подала телефон, всё записала как диктовал.
Дальше всё было как в мутном сне: сиделку нашли Галину, пожилую, тихую, с папкой грамот и рекомендаций, бывшей санитаркой из Луганска. В кафе обсудили детали, Варвара перевела деньги гривнами, потому что так удобнее агентству. Позвонила Ирине: «Света, ты если что навещай, но моей жизни тебе больше не будет». Та просто сказала «Ладно», будто сказала всё, что могла.
Мария Алексеевна сама набрала через неделю голос уже старый, сухой, растворённый в сложности. «Галина женщина хорошая. Спасибо тебе, Варя. Не теряйся». Варвара не сказала ни да, ни нет просто убрала трубку в карман и осталась среди эустомы и хризантем.
Зима пришла в ноябре, снег как ватные покровы опустился на улицы, в окнах мастерской было светло и спокойно. Никто теперь не спорил о том, когда пить чай, зачем покупать кофемашину, почему радоваться метели сейчас, а не потом. Было место для молчания и своих мыслей.
В декабре заказов стало больше букеты, корпоративы, новые хлопоты. Варвара наняла помощницу, Лидию 23 года, учится заочно, голос звонкий, глаза чёрные точки. Лидия придумывала букеты под клиентов: «Вот этот копия вашей соседки, а тот как ваша мама». Варвара удивлялась, как легко ей передавать то, чему сама едва научилась.
Январь. Февраль. Курсы по флористике для себя потому что хотелось, впервые не потому что надо. Вечера с книгой, поездки по соседним городам Украины: Сумы, Полтава, просто спонтанно смотреть на старые дома, как на антикварные туфли в магазине и вдруг мерить, или просто глядеть.
Весна принесла обновление тюльпаны, анемоны, запах освоения мира. Сиделка справлялась, Ирина похвалила ещё раз: Гриша на костылях, реабилитация идёт. Варвара слушала без теней, без вины. Просто радовалась чужой жизни как хорошему прогнозу погоды.
В марте однажды зашёл в мастерскую сам Андрей Михайлович. Варвара узнала его по голосу: спокойный, немножко шершавый, как мшистый камень на кладбище детства. Был без халата, в пальто, шарф, лёгкий румянец, в руках тревога.
Виктор Григорьевич выписан, дома долечивается. Мог бы ходить и раньше, если б сразу слушал врачей, немного смялся врач.
Я знаю, Варвара ответила формально, но руки вдруг стали чужими, собирая нарциссы в копну.
Я нашёл ваш “Стебель” по адресу, признался доктор почти шёпотом, хотел купить цветов. И не только.
Варвара выбрала для него пять анемонов, завернула медленно, будто упаковала время. Он сказал:
Можно скажу открыто? Я бы хотел встретиться вне больницы. Просто так. В театр? Или гулять как вам…
Она слушала слова, которые не являлись обещанием, только возможностью. Город за окном дышал мартовской лужей. Коты спорили с воробьями у скамейки.
Я не знаю, как такие вещи делаются, честно ответила Варвара.
Я тоже, признался Андрей. Развелся шесть лет назад, дочь у жены, а теперь захотелось просто быть в чьём-то новом дне.
Она назвала цену за цветы гривны хрипели мягко, как дрожащий лист он заплатил. Договорились встретиться в субботу: «В театр», сказала Варвара, будто проснулась второй раз за день.
Суббота случилась, как только забрезжил свет. Варвара в новой кофте, кофе из собственной машины, мысль об уюте в маленькой квартире, анемоны для себя на подоконнике. Сообщение на телефоне: «Добрый утро. Театр в семь. Перекусим или просто так? Как удобней. Андрей». Она улыбнулась ошибке без “е” в “утро”.
Ответила: «Шесть. Перекусим. До встречи».
Вечер прохладный, влажный, пахнет сырой землёй. Андрей уже у входа в кафе пальто, тот же шарф, на этот раз без цветов. Минута молчания, два взрослых человека, оба здесь потому, что им хорошо там, где они сами себе хозяева.
Зайдём? сказал Андрей.
Зайдём, сказала Варвара.
И вошли туда, где начинается новая жизнь как только ты перестаёшь ждать разрешения.
