– Ксения, мне нужно с тобой поговорить.
Ксения Алексеевна стояла у плиты и мешала рассольник. Голос мужа звучал словно сквозь ватный туман, хрупким и нахмуренным, как будто Тарас только-только пришёл домой, а его тень уже протянулась по всей кухне. Он говорил этим голосом лишь тогда, когда скрывал неловкую ошибку или шёл на признание в чём-то запретном. Немного дрожащий, чуть смущённый, но с ледяной решимостью скользить по скользкому льду слов.
Говори, сказала она сквозь пар, не оборачиваясь. Вилку в руке напряжённая, тонкая она не отпускала.
Я ухожу. У меня другая женщина.
Ксения Алексеевна положила вилку на доску, медленно повернулась. Тарас стоял у двери в кухню в сером костюме, на нём будто с потолка осыпалась штукатурка. Дома он костюмы не надевал, поэтому выглядел ещё гуще и официальнее среди этих мутных обоев и медного чайника.
Давно? спросила она.
Пожалуй, месяцев восемь.
Ясно.
Тарас казался слегка опрокинутым: будто бы его ожидали обвинения, восклицания, может даже слёзы. Он мерил пол ногами.
Ксения, ты для меня всегда была… ну, как фундамент. Я это ценил.
Ксения смотрела на него словно на пакет молока с прошлогодней датой: откуда он здесь? Почему пришлось столкнуться вновь?
Фундамент, произнесла она, не разжимая пальцы. Хорошо. Ужинать будешь?
Простите?
Рассольник сварился. Будешь?
Тарас словно растворился в пространстве.
Нет, я… Нет, не буду. Ксения, ты поняла, что я сказал?
Конечно. Восемь месяцев. Фундамент. Ясно. Не будешь.
Она взяла глубокую тарелку, налила себе рассольника и села за стол. В уличном свете мелькнул огонёк жёлтый, сонный.
Тарас постоял у двери на кухню ещё минуту, потом исчез. В прихожей что-то скрежетнуло он собирал вещи, возился с пакетами, как будто искал потерянную мелочь. Ксения ела рассольник, густой, пряный, с кусочками картошки, как он любил. Она варила его тридцать лет и не ошиблась ни разу.
Подумав об этом, она остановилась, положила ложку, потом продолжила, доела до конца.
***
Тарасу Иринеевичу Хоменко было пятьдесят шесть лет, он считал, что жизнь только начинается. Он занимал должность замдиректора строительной фирмы, часто ездил в командировки, подкрашивал седину особым бальзамом, хотя уверял всех, что так и есть с рождения. Женился в двадцать восемь, с Ксенией прожил тридцать лет, их сын Павел работал в Киеве и названивал по воскресеньям.
Лариса Снигирь та другая работала у них в конторе менеджером. Двадцать восемь лет, глаза как речной лёд, длинные волосы, всё время смотрит в экран, говорящая «ого!» при всяком удобном случае: хрустит хлебец ого! Новый принтер ого! Жизнь казалась ей удивительной, как сериал, и рядом с ней Тарас вновь воспринимал себя бесшабашным героем.
Ксения Алексеевна Хоменко, пятьдесят четыре года, служила главным бухгалтером в районной поликлинике. Хрупкая, с чуть волнистыми русыми волосами, не скрывающими седины у висков. Спокойная, сдержанная, разгадывала кроссворды на раз-два, любила читать необычные книги и варить борщ, который соседи восторгом хвалили. Дом, быт, работа, растворяясь всё в ней связывалось в странную вязь снов: ни медали за это, ни ответов на странные вопросы.
Их город прятался на юге Днепр, чуть растёкшийся среди тополей, где каждый свой среди чужих, а чужой средь своих. Квартира трёхкомнатная на третьем этаже многоэтажки, с занавесками, которые Ксения сшила из синей ткани, найденной на рынке в Запорожье.
Когда Тарас исчез, Ксения осталась на кухне. За окном мерно шёл дождь. Пыль, туман, трещины. Она вымыла посуду, включила телевизор без звука и ушла в спальню, не включая свет.
Три дня она двигалась как сквозь густое тесто отчёты, утренние маршрутки, «нормально» на все вопросы коллег. В квартире выла пустота, не плакала внутри было похожее на пустое зеркальное ведро, уронишь слово даже эха нет.
На четвёртый день набрала звонком подругу Яну.
Ксения, ты в порядке?
В порядке
Ты только не ври. Я слышала, что он Это правда?
Да, правда.
Яна долго молчала в трубку.
Ты с ним поговори. Может, не поздно
Ксения кивнула в тишину.
Не поздно. Просто не надо. Я думаю вслух ведь странно: жили так близко, а я не знала, что он думает. Наверно, хуже всего не знать.
И не сказала того, что первая эмоция не боль и даже не обида. А усталость, будто таскала кирпичи целую жизнь и вот их наконец унесли чужие руки. За это ей было стыдно даже себе.
На пятый день сняла со стены их свадебное фото. Под стеклом залитый светом ЗАГС: Тарас с ночной причёской, Ксения смеётся. Поставила фото в коробку, не выкинула, не порвала просто убрала подальше.
На стене осталось белое пятно.
Она смотрела на это пятно до тех пор, пока не заблестел телефон: магазин «Мій дім» скидка на рулоны обоев.
***
Ремонт шёл как во сне. Ксения сама клеила обои бежевые, в крошечный горошек, не такие, как прежде, зелёные с советскими разводами. Купила готовые занавески с каллами слишком пёстрые для одобрения Тараса. Передвинула комод и диван: пусть теперь стоят, как ей удобно.
Павел позвонил через две недели, голос немного чужой.
Мама, как ты держишься?
Да ремонт, сынок. Новые обои зато свежо.
Мама Ты точно в норме?
В норме, не переживай. Папе позвонил?
Позвонил.
То-то. Не чужой ведь, просто твой отец. На Новый год к нам приедешь?
Он обещал. Потом замолчал, ещё поспрашивал о работе. Ксения смотрела на чистые стены и поняла тяжело не стало. Даже кажется, полегчало.
В ноябре, перебирая верхние полки, нашла коробку с вязанием мотки пряжи, спицы, давно не открывалась. Когда-то Тарас ворчал, мол, нитки везде и она спрятала их без лишних слов.
Ксения достала коробку и уселась с вязаньем у окна. За окном первый снег, белые клочья летят вниз, как записки с крыш.
Пальцы всё помнили сами.
***
Ирина Богдановна из соседнего кабинета приметила шарф в начале декабря.
Какая красота, сама вязала?
Для себя. Руки разрабатываю.
Ксюша, а мне не свяжешь капор? Пряжу любую, и заплачу.
Да брось.
Нет-нет, я серьёзно.
И вот первый заказ всплыл как пузыри в компоте случайно, не по желанию.
К Рождеству связала восемь изделий: шапки, шарфы, свитер. Деньги немного, но бодрость разливалась в жилах.
Яна, придя однажды на чай, сказала:
Ты другая какая-то Не ломкая, а словно море тихое.
Может, времени не было на печаль, улыбнулась Ксения.
А Тарас, не звонит?
Один раз звонил, спрашивал, где справка на машину. Всё.
Только за бумагой
Только за ней.
Помолчали. Яна крепко держала чашку, будто клочок простора в руке.
Ты его ненавидишь?
Ксения задумалась.
Нет. Обида была, но ненавидеть зачем? Он другой теперь, а я тоже.
Написала бы ты книжку о том, как остаться собой.
Кто-то напишет, усмехнулась Ксения, и в этот раз смех её был как сирень под снегом весенний, не показной.
***
Лариса оказалась девушкой быстрой, да хозяйкой никакой.
Тарасу поначалу грезились выходные, рестораны, новые билеты в кино. Молодость казалась прямо в двери Лариса смотрела с восхищением, остро пахнущим дешёвым шампунем.
Но спустя месяц они стали жить в съёмной квартире на краю Днепра: кафе быстро надоели, готовить она не умела даже чайник не включала. Бардак пестрел на каждом шагу. Тарас привык к порядку: полотенца, пара туфель, бумажки Лариса нигде не видела хаоса.
Счета не платила во время, «ждать нечего, живём сейчас». Деньги таяли, подруги Ларисы приходили и уходили, вечерами ржали на всю квартиру, вино недопитое застывало в фужерах.
В феврале Тарас позвонил Ксении.
Ксюша, как ты?
Отлично, Тарас.
Ты не держишь обиду?
Нет.
Ты не помнишь, где гарантия на холодильник?
В синей папке, в кладовке.
Понял, спасибо.
Ксения повесила трубку. За окном таял снег. Она села вязать новый свитер себя, серо-синий, мягкий.
***
В марте начальник их фин.отдела ушёл на пенсию. Главврач Ольга Святославовна вызвала Ксению к себе:
Хоменко, давно пора двигаться дальше. Почему не стремились?
Дом, семья. Сейчас время другое.
Я слышала. Сочувствую.
Спасибо. Давайте по делу.
Документы тут же, без суеты. Ксения шла потом по весеннему Днепру пешком ни автобуса, ни лишних вопросов. Воздух пах тем, что никогда не объяснишь словами.
Жизнь продолжается, подумала Ксения, банальность, но самая настоящая.
***
В апреле Тарас появился. Без звонка просто постучал.
Войти можно?
Почему?
Он сморщился.
Мне надо поговорить.
Вошёл, оглядел стены, шторы новые: Тарас казался чужим в этой квартире и собственной жизни.
Ты перестроила тут всё.
Да.
Молодец.
В воздухе гудело чайник. Ксения включила свет.
Как работа?
Повысили.
Ты заслуживала.
Давно.
Пауза.
Ксюша, Тарас теребил нос, с Ларисой сложно. Я думал, что смогу вернуться, ну… ты всегда…
…всегда могла.
Да.
Она поставила чай, молча. Села. Теперь Тарас напоминал оброненную перчатку: знакомо, но больше не твоё.
Я возвращаться хочу.
Я слышу.
Ты… не против?
Нет. Не хочу.
Он смотрел, не понимая.
Ты одна, Ксюша.
Да. И спокойно.
Не может быть
Она держала чашку крепко.
До тебя было тесно, теперь пусто и ты не нужен для полноты. Стало место для себя.
А что мне делать?
Я не знаю. Свои вопросы.
На развод?
Конечно.
Он ушёл спокойно, не спеша. В дверях:
Ты изменилась.
Нет. Просто я та, кого ты не видел.
Дверь закрылась.
Ксения слушала город: шаги, щёлканье ключей, дрожание вечера в окне. Раскрыла форточку: пахло дождём и сырой листвой.
***
Соседа она увидела на собрании жильцов. Его звали Семён Викторович, шестьдесят лет, коротко стриженный, с прямой спиной, глаза серые, спокойные. Проработал мостостроителем, детей двое, один в Москве, другой в Кривом Роге.
Говорил просто, без крика, его слушали. Ксения отметила его: он не объяснял свою правоту, просто был.
Познакомились случайно у лифта: Ксения везла пряжу.
Помочь донести?
Спасибо, справлюсь.
Справитесь, но так проще.
Засмеялась, согласилась.
Вам вязание не нужно? спросил он позднее, у меня осталась хорошая пряжа.
Принесла домой. Шарф для него надвязала к осени из тонких мериносовых ниток.
Зачем летом?
Пусть полежит. Пусть греет будущее.
Он принял без смущения, только поблагодарил.
Иногда заходил на чай, разговаривали о детях, о мостах, о музыке с пластинок. Семён слушал и молчал, когда ей надо было подумать.
***
В июле Ксения подала на развод. Тарас не спорил, встречались быстро у нотариуса. Он был серым, потерянным, а она впервые в жизни в ярком летнем платье.
Как ты?
Хорошо. Прекрасно.
Лариса уехала, я теперь один.
Справишься, просто сказала Ксения. Главное, самому научиться Без наблюдающих глаз.
Они разошлись: она пошла за хлебом и черешней тут килограмм за 60 гривен, спелая, красная. Шла по летнему солнцу и ела черешню прямо у порога магазина, счастливо складывая косточки в карман.
***
В августе Семён пригласил её в кино: немой фильм на одеяле в городском саду, дети хохочут, пары читают газеты, бабушки щёлкают семечки. Вдох, выдох Ксения придумала про вязание, рассказывала ему всё ночью сквозь сон.
Ты делаешь важное сказал он серьезно. Это важно для мира.
Да это просто нитки
Нет, нитки бывают святыми.
Позднее, когда он уходил, Ксения улыбнулась: спокойствие внутри стало домом.
***
В сентябре Яна пришла с пирогом и ароматом кофе: Ксения вязала у окна, на столе лежали мотки, ноутбук открыт на заказах, в окне жёлтые тополя, на улице крики и детский смех.
Ты в сети? удивилась Яна, разглядывая экран.
Помогла Настя с пятого этажа. Заказы пошли мелочь, а приятно.
Да ты преображаешься с каждым днём
Как ветер: унесло одну жизнь, принесло другую. Теперь всё спокойно.
А Семён твой?
Просто человек рядом. Мне спокойно.
Вот и хорошо, сказала Яна и наливала кофе.
В квартире струилась нитка синий клубок, заказала шапку с косами к октябрю. За окном шёл осенний дождь, листья качались лениво, медленно, будто ждали чего-то нового.
