Ирину Сергеевну, вот эту вазу тоже заберите, сказала Тамара Алексеевна, даже не глядя на сидящую рядом женщину.
Она стояла посреди просторной гостиной питерской квартиры, изучающе оглядывая полки. В её взгляде было что-то от хозяйки дорогого антикварного магазина прищур бывалого человека, у которого всё давно куплено, взвешено, разложено по полочкам. Уверенно. Холодно. Безэмоционально.
Какую вазу? тихо спросила Ирина.
Голос прозвучал тише, чем ей хотелось. Перевела дыхание, повторила, чуть уверенней:
Тамара Алексеевна, вы про какую вазу?
Вон ту, синюю, неохотно махнула рукой свекровь. Мы её ещё из Праги привезли в девяносто восьмом. Семейная вещь.
Ирина посмотрела на вазу. Они с Артёмом купили её на третью годовщину свадьбы в маленьком магазинчике на Карловой улице. Продавец тогда был с длинной седой бородой, сказал им на чешском парочку слов. Артём засмеялся, сделал вид, будто понял, хотя потом честно признался, что не разобрал ни одной фразы. Потом они ели трдельник прямо на улице, Ирина тогда обожгла язык, и смеялись ещё добрые полчаса.
Это не семейная, сдержанно произнесла она. Мы её вместе купили. В две тысячи девятом году.
Ирочка, повернулась к ней Тамара Алексеевна, и в голосе прозвучали такие нотки, которые Ирина с первых лет брака называла интонацией взрослого, объясняющего упрямому ребёнку очевидное. Давайте уже не будем усложнять. Ты ведь понимаешь, что всё вот это… она обвела комнату широким движением, всё куплено на деньги нашей семьи.
На деньги нашей семьи, спокойно повторила Ирина. Моей с Артёмом.
Артём зарабатывал. Мы с отцом поддерживали. Ты занималась домашним. Это разные вещи.
Артём стоял у панорамного окна и смотрел вниз, на Петроградскую сторону, на крошечные автомобили и прохожих, которые с двадцать третьего этажа были похожи на фигурки из детского конструктора. Он молчал.
Ирина смотрела на его спину. Она знала её наизусть. Знала, как он сутулится, если устал, знает родинку под левой лопаткой, как он дышит, когда притворяется, что спит. Десять лет. Десять лет с этим человеком, а сейчас он не может самой простой поддержки просто стоять рядом, пока его мать упаковывает их прошлое в картонные коробки.
***
Квартира была красива и пафосна. Ирина всегда это признавала, даже если была на неё зла. Высокие потолки, панорамные окна на Неву, дубовый паркет, который нельзя было царапать каблуками. Кухня из салона Интерьер-Люкс, за которую Тамара Алексеевна заплатила сама и напоминает об этом при каждом удобном случае. Люстра в гостиной, похожая на ледяной водопад.
Ирина прожила здесь почти восемь лет и ни разу не почувствовала себя дома. Не потому что квартира была плохая просто она была слишком вылизанная, дорогостоящая, выстроенная по каталогам, которые свекровь вечно таскала с собой.
В первый месяц после переезда Ирина поставила на подоконник в спальне простой горшок с фиалкой, купленный на рынке у метро Лесная за двести рублей. Через неделю горшка не было. Тамара Алексеевна выкинула, потому что не соответствовал стилю. Ирина промолчала. Артём тоже.
Это был первый раз. Дальше ещё много раз.
***
Грузчики пришли в десять утра. Два крепких немолодых мужика с тележкой и широкой лентой скотча. Тамара Алексеевна встретила их у двери, с чётко напечатанным списком нумерованные позиции, подзаголовки: Гостиная: диван угловой (кожа, серый), 1 шт.; журнальный столик (мрамор), 1 шт.; торшер (медь), 2 шт…
Ирина отвернулась, пересёкла гостиную, пошла на кухню. Занялась чайником, просто чтобы хоть что-то делать руками.
Артём зашёл следом, остановился в дверях.
Ир, сказал тихо.
Что?
Ты как?
Она посмотрела на него, на его лицо, которое когда-то так любила. Теперь на нём та самая маска виноватого мальчика брови чуть сведены, взгляд в сторону, голос едва слышен.
Нормально, сказала она. Тебе налить чай?
Ир…
Ты чай будешь, Артём?
Он замялся.
Буду.
Ирина достала две кружки белые, с нарисованными енотами, которые они когда-то купили в Амстердаме. Смешные, абсолютно не подходящие к глянцевому стилю кухни из Интерьер-Люкса. Тамара Алексеевна называла их барахлом. Потому-то Ирина их и берегла.
Они стояли и пили чай, а из гостиной доносилось деловитое шуршание скотча и прерывающиеся распоряжения Тамары Алексеевны.
Она не имеет права, едва слышно сказала Ирина. Диван мы вместе выбирали. Торшеры я купила сама, картины в спальне я из Флоренции на свои отложенные гривны привезла.
Я поговорю с ней.
Ты уже шесть раз это говорил за утро.
Он молчал.
Артём, сказала она усталым, чужим для себя голосом, я не прошу тебя о диване. Не нужен он мне. Я прошу… просто быть здесь. Сейчас. Рядом. Один раз.
Он поднял голову.
Я здесь.
Нет, покачала она. Ты у окна.
***
Тамаре Алексеевне шестьдесят четыре. Она из той породы женщин, которые будто строят вокруг себя окно и воздух вокруг чуть гуще, а места другим не остаётся. Не злая просто слишком правильная. Слишком уверенная, что только так, как она, правильно, остальное в стиль не вписывается.
Она любила сына. Ирина не сомневалась: просто её любовь была такой плотной и безраздельной, что для кого-то ещё внутри не оставалось ни сантиметра. Не по злости, просто в её мире нет варианта, что кто-то может любить Артёма как она, да ещё сильнее.
В первый год брака Ирина пыталась с ней дружить: приглашала на обеды, спрашивала про пироги, как-то дарила шарфик, тщательно выбирала. Тамара Алексеевна поблагодарила, убрала, тихо объяснив, что у неё кожа чувствительная.
На второй перестала стараться, а стала держать дистанцию. Без ссор, просто вежливо.
На третий поняла: дистанция не работает с человеком, который признаёт только свои правила и границы.
Четвёртый, пятый, шестой… она сбилась со счёта.
***
Артём Алексеевич, позвала его Тамара Алексеевна из гостиной. Пойдём, по картинам посоветуешь.
Он поставил кружку на стол. Ирина смотрела, как он, слегка ускоряя шаг, идёт по зову. Это движение она знала, казалось, с детства: готовность, чуть поднятые плечи, шаг вперёд.
Сколько уже раз он так шёл. По звонку. По слову.
Она даже перестала злиться злость требует сил, а их не было уже давно.
Там, в гостиной, спорили о картинах. Она слышала голос свекрови: Эту берём, она из галереи Гранат хорошая инвестиция… Голос Артёма глухой.
Ирина допила чай, помыла обе кружки. Поставила на сушилку. Потом тихо вышла из кухни и пошла в спальню, не особо зачем просто не хотелось стоять и слушать, как делят её жизнь по распечатанным пунктам.
В спальне было тихо. Косые полосы света на заправленной кровати. Ещё не ясно кто останется тут спать. Наверняка Тамара Алексеевна уже знает.
Ирина села на край кровати, провела ладонью по покрывалу.
Она помнила, как выбирала это покрывало: стояла в Домашней коллекции, выбирая между практичным тёмным (пылиться не будет! прозвучал бы голос Тамары) и небесно-голубым, воздушным, совершенно нефункциональным. Купила голубое. Артём удивился, но промолчал.
Это голубое покрывало пожалуй, её единственный поступок назло за восемь лет.
***
Антресоль над шкафом она открыла наудачу искала свою старую сумку, чтобы унести. Сумка была на месте. А рядом коробка старая, потёртая, из-под обуви. Надпись её рукой: Разное. Наше.
Ирина не сразу вспомнила, что в ней.
Достала, поставила на кровать.
Открыла.
Наверху два старых билета в кино, пожелтевшие. Она не сразу и вспомнила, на что, потом вспомнила: Амели. Их третье свидание. Тогда Артём повторил целый вечер, что фильм глупость; через три года признался, что был в восторге, просто смутился сказать.
Дальше открытка из Киева, зоопарк. Они гуляли с мороженым по весеннему городу. На обороте рукой Артёма: Я тебя люблю больше, чем Рерберг любил акварели. Тогда она засмеялась и спросила: А ты будешь меня больше тридцати трёх лет любить? Постараюсь.
Он сейчас сорокалетний, ей тридцать восемь, вместе десять лет, осталось ещё двадцать три.
Ирина держала открытку, думала о времени.
Чуть глубже лежал магнит в форме Петропавловской крепости, купленный на блошином рынке на Фонтанке который Тамара сразу сняла с холодильника: Дурной тон! и уложила в ящик. Пластиковый браслет УЧАСТНИК с новогоднего корпоратива, на котором они оба напились и танцевали до двух ночи. Засохший цветок полевой, уже полурассыпавшийся, она смутно помнит утренний Петергоф, поездку просто так. Три ракушки с Крыма из короткого отпуска на Азовском, бумажная салфетка с наспех нарисованными крестиками-ноликами, играли в кафе, ожидая заказ.
Все эти вещи ничего не стоили. Но не значились ни в одном списке другой семьи.
Ирина сидела на кровати с голубым покрывалом и держала бумажную салфетку, и что-то внутри неё, тщательно спрятанное много лет, вдруг начало расползаться, словно горячий чай по заснеженной тропинке.
Она не плакала. Никогда не умела. Просто сидела, дышала, а из гостиной и дальше доносились шуршание и голос Тамары Алексеевны.
***
Артём зашёл в спальню случайно наверное, что-то взять. Замер на пороге, увидев жену с коробкой.
Что это?
Посмотри сам.
Он присел рядом, взял билеты, посмотрел открытку.
Ирина смотрела, как меняется его лицо. Что-то медленно, словно облако уходит из-за солнца.
Амели, прошептал он. Я тогда сказал, что фильм дурацкий.
Знаю.
Соврал.
Я тоже знала.
Он взял в руки браслет УЧАСТНИК.
Это с корпоратива Кирилла. Пятнадцатый год.
Пятнадцатый, ага.
Ты тогда туфлю потеряла на танцполе.
А ты нашёл возле бара.
Сказал, что ты Золушка.
А я ответила, что ты не выглядишь на принца.
Он впервые за долгое время улыбнулся не грустно, не виновато, а по-старому, с чуть приподнятым левым уголком.
И правда, согласился он.
Потом замолчали. Из гостиной грохот, голос свекрови: Аккуратнее, там хрусталь! слова грузчика: Понял, извините.
Артём, негромко начала Ирина, почему мы вообще здесь? Не в комнате, а вот в таком положении, как сейчас?
Он не сразу ответил, вертел в пальцах ракушку:
Я не знаю.
Ты знаешь, беззлобно сказала она.
Он сложил ракушку обратно.
Я трус.
Она смотрела на профиль, знакомый до миллиметра.
Я знаю.
Всё должно было быть иначе.
Да.
Я должен был…
Да, Артём.
Он впервые посмотрел прямо на неё.
Я хочу, чтобы ты знала: я помню всё это, кивнул на коробку. Как мы покупали билеты. Как ты обожгла язык этим трдельником. Как мы подбирали ракушки, и ты задумала их вставить в рамку для фотографии, а я сказал, что это китч, ты обиделась, и мы потом купались ночью…
Хватит.
Почему?
Потому что больно.
Он поник.
Мне тоже, тихо сказал он.
***
В дверях показалась Тамара Алексеевна.
Артём, нужно подписать бумагу…
Увидела коробку. Увидела их вдвоём. В её лице мелькнуло нечто новое, трудно различить не злость, не обида, скорее растерянность.
Это что?
Наше, спокойно ответил Артём.
Что наше? Это барахло, его нужно выбросить.
Мама.
Какие-то бумажки, билетики…
Мама, второй раз сказал он, но теперь голос был другой. Не с мольбой твёрдо.
Тамара Алексеевна прямо взглянула на сына.
Что?
Выйди, пожалуйста.
Пауза.
Артём, там грузчики, идут часы, надо…
Мама, пожалуйста, выйди.
Ирина смотрела на свои руки, слушала тишину, звенящую после этих слов.
Хорошо, ровно сказала Тамара Алексеевна. Хорошо. Когда закончите, позовёте.
Тихие шаги. Дверь не захлопнулась, шаги просто удалились по коридору.
Ирина медленно выдохнула.
Впервые это сделал, сказала она.
Что?
Попросил её уйти.
За десять лет, добавила она. Впервые.
Я знаю.
Почему только сейчас?
Не знаю… Наверное, потому что увидел эту коробку и понял: всё, что там делят за стеной, это просто вещи. Диван диван, ваза ваза. А это мы. Это наше.
Она смотрела на него.
Артём, это красивые слова.
Я не хочу красивых слов. Я…
Дай скажу. Ты всегда умел объяснять, почему так, и почему иначе будет лучше, но понимать и делать не одно и то же.
Всё понимаю.
Нет, ты думаешь, что понимаешь. Но если бы понимал, твоя мать не стояла бы сейчас в нашей гостиной и не паковала бы нашу жизнь по пунктам. Она составила список, понимаешь? Пришла и составила.
Я это остановлю.
Сейчас?
Сейчас.
Поздно, сказала Ирина. Это надо было сделать много лет назад первый раз, когда она выбросила мой цветок, или переставила мебель, или объясняла, как надо борщ варить, или… три года назад, когда она сказала тебе, что не стоит заводить детей, пока не встанете на ноги, а мне тогда было тридцать пять, и…
Она осеклась.
В комнате было глухо.
Это было больнее всего, почти шёпотом выдохнула.
Артём был необычайно открыт и уязвим, как она его редко видела.
Я знаю, сказал он. Я тогда…
Не надо объяснений.
Я хотел…
Не сейчас.
Она закрыла коробку, плотно прижала крышку.
Я это забираю, сухо произнесла. Мне больше ничего здесь не нужно.
Он посмотрел на неё.
Куда идёшь?
Пока к Лерке. Потом сниму что-то.
Ирина…
Что?
Не уходи.
Она встала, взяла коробку. Неожиданно лёгкая она оказалась.
Артём, я ухожу из этой квартиры, но не от тебя. Я не хочу здесь жить и, честно, никогда не хотела просто привыкла делать вид.
Из этой квартиры можно уйти вместе.
Она замерла.
Обернулась.
Что?
Он встал, руки вдоль тела, смотрит ей прямо в глаза.
Говорю, можно уйти вместе. Мне не нужны диваны и бокалы, не нужны картины и кухня из Интерьер-Люкса. Мне нужна ты. И эта коробка. Всё.
Ирина смотрела пристально.
Внутри всё смешалось: надежда, страх и усталость.
Артём… Ты взрослый мужчина, если уйдёшь со мной, твоя мать…
Знаю.
…будет очень против.
Знаю, Ирина.
И готов к этому?
Может, нет. Но если не сделаю этого сейчас, позже себе не прощу.
Пауза.
Это совсем другой разговор, сказала она.
Да?
Да. Это не я хочу тебя вернуть. Это я хочу начать уважать себя. Не одно и то же.
Наверное, без одного другое не бывает, тихо заметил он.
***
В гостиной Тамара Алексеевна распоряжалась грузчиками. Когда они вошли, она обернулась на их шаги, скользнула взглядом по коробке в руках Ирины, по лицу сына.
Всё? Всё решили?
Мама, Артём спокойно, почти официально, стоп.
Что стоп?
Всё это, он обвёл комнату, где вещи уже сдвинуты, один торшер обмотан пузырчатой плёнкой, можешь себе оставить. Мне ничего не надо.
О чём ты?
Всё твоё, мама диваны, вазы, бокалы, кухня. Делай, что хочешь.
Артём, это все вещи дорогие, это же активы…
Мама, я ухожу со своей женой и этой коробкой. Вот и всё, что мне нужно.
Тишина.
Взгляд у Тамары Алексеевны сначала сомневающийся, потом потерянный как у шахматиста, который внезапно обнаруживает, что сидит не за своей доской, а за новой, где все фигуры перепутаны.
Ты с ума сошёл, тихо проговорила она.
Возможно.
Это безумие. Это…
Мама, подошёл к ней Артём, я люблю тебя, но больше так не хочу. Ты управляла проектом, но я не проект.
Она долго молчала. Потом:
Ещё пожалеешь, сказала.
Пусть, но это мой выбор, и жалеть я хочу по своей воле.
***
Они вышли из квартиры около двух. Ирина несла коробку, Артём небольшую сумку и ноутбук.
В лифте молчали. Их отражения двое взрослых уставших людей, один держит коробку из-под обуви, другой сумку.
Внизу в холле консьерж коротко кивнул. Автоматические двери открылись. На улице был обычный питерский апрель промозглый, с запахом сырости и далёкого дождя.
Они вышли на крыльцо.
Куда? спросил Артём.
К Лерке пока.
Я не могу к Лерке.
Не должен.
И не хочу к Лерке, хочу с тобой.
Ирина смотрела на улицу, на людей, которые с двадцать третьего этажа казались крошечными, а тут обычные, живые, каждый о своём.
Артём, у нас нет квартиры.
Знаю.
У нас почти нет денег после суда всё заморожено.
У меня немного есть. Мама не знала заничку.
Окей, но этого на пару месяцев.
Значит, снимем что-нибудь. Простое. Маленькое.
Без кухни Интерьер-Люкс.
Слава богу.
Они смотрели друг на друга. В лице Артёма облегчение и тяжесть вместе.
Это не конец, Артём. Только начало. Будет суд, будет твоя мама. Много разного.
Понимаю.
Не уверена, что получится.
Я тоже.
Всё равно?
Он улыбнулся чуть.
Всё равно.
Ирина приобняла коробку. Там билеты, открытка, магнит, браслет, цветок, три ракушки и салфетка с крестиками-ноликами.
Вот и всё, что осталось от десяти лет. А, может, всё, что действительно было за десять лет.
Пошли, сказала она.
И они пошли. По обычной апрельской улице, в пасмурный питерский день, без плана и уверенности, с одной сумкой и одной коробкой на двоих. Вверху и позади квартира на двадцать третьем этаже, паркет, люстра-водопад, Тамара Алексеевна, наверное, уже снова учит грузчиков жить.
А они просто идут вперёд. Ирина не знает, правильно ли это. Вообще не знает почти ничего сейчас, кроме одного: у неё под мышкой коробка, а рядом идёт Артём. И запах весны, когда холодно, но уже понятно, холод не навсегда.
Артём, вдруг сказала Ирина.
А?
Помнишь, как мы ракушки собирали?
На Азовском, ты хотела сделать рамку.
А ты сказал это китч.
Это китч.
Я всё равно сделаю.
Хорошо.
Только места нет, куда повесить.
Найдём, сказал он.
Ирина ничего не ответила. Просто шла, держала свою коробку, и думала: найдём это не обещание. Это просто слово. Иногда этого достаточно, чтобы сделать первый шаг. И ещё один. И ещё.
