Восемь лет пустяков
Слушай, сегодня вспомнила: телефон у меня зазвонил как-то утром, где-то в полвосьмого. Я тогда стояла на кухне, смотрела, как вода закипает в ковшике плита у меня старая, газовая, с такими чугунными решётками, покрытыми жиром, который не отмывается даже самым лютым средством. Вечно этот жир напоминает, что квартира не твоя, что до тебя здесь кто-то варил борщ, жарил котлеты, да и вообще жил со своими заморочками, прямо-таки отпечаток их жизни.
Смотрю Катя звонит.
Я трубку взяла.
Мам, ну ты снова не ответила на сообщение, голос у неё сразу без приветствия.
Доброе утро, Катюша.
Мам, серьёзно, не унималась она. Он вчера вечером мне написал говорит, ты его игнорируешь.
Вода зашипела, я выключила плиту, бросила в ковшик пакетик чая. Обыкновенный, русский, дешёвый тот, что продаётся по десять рублей, в бумажной коробке сорок штук. Раньше, помню, только цейлонский пила, листовой, который Вадим по знакомству на Никитской заказывал.
Пусть что хочет, то и говорит, ответила я.
Мам, ты понимаешь вообще, что делаешь? Ты там в своей квартире в Сокольниках, тараканы, наверное, бегают. Сама. Скоро шестьдесят.
Мне пятьдесят восемь, упрямо сказала я.
Ну почти же! И ушла от нормального мужика, из нормальной квартиры в центре, с нормальной жизнью Ради чего?!
Я уставилась в окно. Серое небо, голый тополь, желтая, облупившаяся стена соседнего дома. Внизу загрохотал старый трамвай рельсы тут вечные, звук такой Первые две ночи не могла уснуть.
Потом привыкла.
Катя, я сейчас на работу опоздаю.
Ты никогда не хочешь говорить об этом нормально!
Я хочу, просто не сегодня и не так. Приезжай в субботу суп сварю.
В эту твою нору я ни за что не приеду.
Нора… До Кати это слово тоже добралось. От Тамары, наверное.
Ну хорошо, спокойно ответила я. Созвонимся позже.
Мам
Катюш, я тебя очень люблю. Пока.
Положила трубку на стол. Перелила чай из ковшика в гранёный стакан советский, тяжёлый, крепкий, с острыми гранями. Я такие лет тридцать не видела. Глоток чай обжигает, немножко терпкий, с бумагой на вкус.
Выпила стоя, глянула во двор сквозь стекло.
Потом оделась и вышла.
***
В подъезде пахло сыростью, кошками. Где-то, кажется, на третьем этаже кот живёт ни разу его не видела, только ночами слышу. Лифта нет, как водится. Четыре этажа вниз, мимо почтовых ящиков с поломаными крышками, мимо каких-то детских санок так и стоят с зимы.
На улице морозец пять градусов. Я застегнула пальто на все пуговицы и двинулась к метро. За полгода так и не освоила Сокольники как следует всё тесные переулки, могу и заблудиться: Преображенка, Богородское, Ширяево поле. Здесь как-то тише, шире, деревья стоят, нет этой столичной суеты, которая меня всегда раздражала.
Вдоль дома супермаркет, я купила там кефир да хлеба полбуханки. Кассирша молодёжь, тени зелёные, даже не глянула на меня. Я отсчитала сдачу, сложила покупку в сетку и пошла дальше.
В метро жарко, как всегда, громко. Я ехала стоя, держалась за поручень, мысли крутились о проекте. Вчера с Димой закончили первый блок обмеров, сегодня предстояло лезть в подвальные перекрытия. Там какая-то магия строительная девятнадцатого века держит всё это.
Объект наш старая усадьба в Лефортово. Дом конца XVIII века, с двумя флигелями и каким-то пристроем-бывшей каретной, который уж переделывали раз десять. После революции советская власть приспособила здание под склад, потом забросила. Двадцать лет стояло пустым. Сейчас деньги нашлись, хотят культурный центр набрали проектную группу. Я теперь главный по реставрации, Дима по конструктиву.
Работа настоящая, не как раньше у Вадима перепланировки квартир и прочая ерундистика, лишь бы не сидеть без дела.
***
Дима уже ждал, когда я пришла. Стоит в зале на первом этаже, с рулеткой, в своей вечной серой куртке.
Доброе утро, говорю.
Он вместо приветствия “Смотри!” и показывает в угол: штукатурка отвалилась кусищем, кирпич наружу. Я кажется понял, почему потолок просел. Видишь, балка треснула по всей длине. Это не реставрация, это замена почти.
Треснула или слоится?
Пошли, покажу.
Поднялись на второй этаж лестницу недавно укрепили, но скрипит. Я за перила держусь, а запах старого дерева, пыль, история, чужие жизни впитались в стены.
Я этот запах обожаю, честно.
Дима показывает балку, я присела, фонариком посвятила.
Не по кольцам, говорю. Здесь механика. Что-то тяжёлое стояло.
Склад же был, соглашается он. Или станки.
Значит, менять. Но чтобы как было. Спецификация по лесу у меня в архивах сосна, хорошей выдержки.
Сейчас такую днём с огнём
Да найдём! В Тверской области есть поставщик, с ними на Бауманской работала, позвоню.
Он кивнул, встал, отряхнул колени. Дима высокий, чуть сутулится, слушает всегда внимательно, говорит по делу, не перебивает. За четыре месяца я к нему привыкла, очень ценю редкое качество.
Чаю хочешь? спрашивает. Я термос захватил.
Хочу!
Достал два пластиковых стаканчика. Чай нормальный, не из пакетика.
***
С Тамарой виделись на днях. Я её не ждала, она просто позвонила снизу: «Открывай, я с пирогом!» Старшая сестра, три года разницы. Живёт на Алексеевской, работает бухгалтером, ну ты в курсе. Взгляды у неё такие, что лучше не спорить. Пришла, осмотрелась на лице смесь жалости и какого-то плохо скрытого триумфа.
Господи, говорит это что, ванная или чулан?
Ванная.
Плитка треснутая.
Тамара, ты к пирогу или к плитке пришла?
К пирогу, отвечает, проходит на кухню, ставит, осматривается снова: Лен, объясни, ну объясни Квартира шикарная, мужик надёжный, три комнаты, паркет! Это тебя бил кто?
Нет.
Изменял?
Может. Уже не важно.
Тогда что? На старости лет всё бросить, уйти в эту дыру Ты понимаешь вообще?
Я ставлю тарелки.
Тамар, давай поедим, а?
Я твоя сестра, мне что молчать? Катька звонит, плачет Он звонит, спрашивает, не знаю ли я, что с тобой. Хороший мужик, между прочим.
Согласна. Хороший. Для кого-то другого. Порежь пирог.
Всё ты так: “Порежь пирог!” Говорить не хочешь.
Да объясняла тебе уже.
Нет, Лен! “Мне было плохо” Всем бывает плохо! Думаешь, мне с Генкой всегда хорошо? Но я не бегу в коммуналку.
Там, я одна. Это не коммуналка.
Одна она машет руками. Пятьдесят восемь, одна, за копейки работаешь
Я смотрю на неё большая, теплая, в своём свитере. Глазами видно не понимает совсем, по-настоящему. И злиться на неё не могу.
Тома, говорю, ты без меня пропадёшь
Она вздыхает:
Ты чё городишь?
Да просто так. Беру нож, режу пирог. С чем он?
С капустой. Лен, ты вообще нормально там? К психологу хоть ходишь?
Хожу.
И что?
Говорит, что я на верном пути.
Им за это платят
Пили чай, Тамара жаловалась на мужа, на соседей, которые собаку купили. Я слушала. За окном сгустились сумерки, небо над тополем стало фиолетовым.
Собралась уходить в дверях останавливается:
Написала бы ему хоть Человек волнуется.
Хорошо, ответила я.
Хотя знала, что не напишу.
***
С Вадимом мы жили вместе восемь лет. Не в браке паспортный штамп он не признавал, что, понятно, намекало. Я поняла это потом. Первые пару лет было по-другому поездки, театры, Италия, рестораны. Говорил, умная, вкус хороший. Потом постепенно всё менялось, сначала почти не заметно, как трещина в старой стене.
Началось с мелочи: как-то надела зелёное платье на его корпоратив он глянул и спросил: “Ты уверена?” Переоделась. Надела чёрное.
Потом про еду мои комментарии. Как разговариваю с его друзьями. Как работаю, для такого результата, мол, слишком стараюсь: “Лена, ну ты ж понимаешь, что реставрация это тупик, амбиций у тебя маловато”.
У меня есть амбиции! возмущалась я.
Да брось, ты хороший специалист. Просто средний. Не всем ведь быть Соколовыми.
Я ничего сказать не могла тогда. Просто ушла в другую комнату и пыталась понять: как так человек вроде бы и не обижает прямым словом, а внутри после его фраз какой-то холод.
Он не кричал, не бил, но постоянно внушал без него я никто. В профессии несерьёзна, круг подруг не тот, вкусы провинциальные. Я ему должна, хоть за то, что вообще рядом.
Я борщ варила сомневалась, не пересолила ли. Звонила подруге и подозревала, не слишком ли часто. На работе раздумывала, не выгляжу ли самоуверенно. Этот внутренний оценивающий голос был всё время его голосом.
А потом был тот ужин у Сергея с Наташей, на Патриарших. Зашёл разговор про новый жилой комплекс. Я со своим мнением: фасад, мол, неудачный, типичный пример экономии. Спокойно сказала.
Вадим глянул на меня и в своей манере: “Лена у нас специалист… только больше теоретик. Ничего крупного не делала давно”.
На секунду за столом тишина. Я улыбнулась, доела, выпила вина, потом вызвала такси и уехала. Всё время по дороге думала одну простую фразу: “Я больше не могу”.
Не “он плохой”, не “я несчастная” просто всё, пришла в тупик.
Через три месяца ушла. Искала квартиру, нашла эту в Сокольниках. Вещи перевезла на двух Газелях. Вадим был в командировке. Ключи оставила вместе с запиской: “Прости”.
А потом думала, зачем мне это “прости”.
***
В Сокольниках ноябрь особенный. Парк рядом. Я иногда, возвращаясь вечером, прогуливаюсь в обход не по прямой, а кружу под деревьями без листьев. Все аллеи мокрые, дорожки шлёпают под ногами, но тишина, и воздух с запахом мокрых листьев и коры, будто глоток чего-то нужного.
Дома холодно. Отопление по-старому дают то так, то эдак, батареи чугунные: или жарят, что дышать невозможно, или ледяные. На кухне кран тек. Хозяин пообещал сантехника без толку.
Я в “Леруа Мерлен” купила прокладку, сама поменяла. Сорок минут, полтора сломанных ногтя и какое-то бранное слово в голос зато кран перестал капать. Чувство победы маленькое, а какой кайф.
Вечерами сижу на кухне: чертежи, лампа с зелёным абажуром, купленная ещё в девяностых на блошином рынке. Вадим её терпеть не мог теперь стоит на столе, как надо.
Работа идёт медленно. Обмеры, архив, анализ, идея. Мне нравится эта неспешность, тут нельзя схитрить: дом либо живой, либо нет. История либо есть, либо её не придумашешь.
В архиве нашла документы усадьба когда-то принадлежала купцу Березину, потом его дочери Надежде, у которой тут была домашняя школа, потом пришла революция. Потом склад. На фото женщина лет пятидесяти, спина прямая, выражение упрямое, будто знает, что фотограф не понимает.
Я засмотрелась на эту Надежду Березину, прям как себя увидела.
***
Дима однажды спросил: “Почему реставрация?”
Мы грелись в его машине перед поездкой в архив. Первый снег, всё такое серое и мокрое.
В девяностые проектировала новостройки, объяснила я, платили нормально, заказов было уйма. А потом однажды поехала с подругой на реставрацию церкви в Подмосковье просто посмотреть… И всё.
Всё?
Поняла, что это мне по-настоящему нужно.
Он молчал.
Редко бывает, чтоб человек понял, что ему важно, говорит.
Сам понял?
Не сразу. Долго делал, что “надо”, потом понял: не то.
В машине тепло. Кофейком пахнуло, кожей салона.
Поехали в архив.
***
Вадим пришёл в среду.
Я его не ждала. Позвонил вечером, восемь. Я была за столом, чертила и ела йогурт прямо из банки. Звонок скрипучий, как во всех этих домах.
Думаю, сосед или хозяин.
А это Вадим, стоит с букетом хризантемы. Я их терпеть не могу, никогда не любила. За восемь лет не запомнил.
Привет, говорит.
Я даже опешила.
Откуда адрес?
Катя сказала.
От Кати, значит
Что тебе нужно?
Поговорить Ты меня не впустишь?
Я паузу сделала, потом отпустила дверь.
Прошёл, осмотрелся, взгляд на крючок, сапоги, обои.
Ты тут живёшь, говорит.
Живу.
Лена Берёт меня за руку. Я убираю. Послушай, прошло полгода, тебе хватило.
Чего хватило?
Ну этого Побыть одной, присмотреться. Я не знаю, как назвать.
Шёл на кухню. Букет на чертежи положил я убрала.
Лена, начал снова, ну ты понимаешь, что творишь? Живёшь вот тут (машет рукой) зачем тебе это?
Я знаю, где живу.
Хочу, чтоб ты вернулась.
Я смотрю на него ухоженный, хороший на вид, пальто классное. Сорок лет назад был бы героем.
Зачем?
Он явно не ждал.
В смысле?
Зачем тебе, чтоб я вернулась?
Мне Не хватает тебя.
А чего именно не хватает?
Он замялся. Лицо привычное раздражение вперемешку с терпением.
Ну тебя не хватает, как человека. Мы же столько вместе.
Помню.
И всё? Взяла и ушла?
Я уходила долго, восемь лет шла. Просто ты этого не видел.
Не понимаю.
Объясняла уже.
Когда?
Помнишь ужин у Сергея и Наташи? “Теоретик”, давно не работала…” Ты тогда пошутил а мне было весьма больно.
Я не помню даже такого, наверное, правда пошутил.
Просто таких было много. Я все помню.
Лена, ты слишком восприимчивая.
Может быть.
Я не хотел тебя унизить.
Возможно и так, а мне всё равно было больно.
Из-за мелочи.
Из-за восьми лет таких мелочей.
Он опять осмотрелся, взгляд на абажур с лампой, на гранёный стакан.
И тебе тут хорошо, правда?
Я для себя подумала. По-разному. Бывает трудно, холодно, батареи не греют, кран капает. Но всё равно тут мне лучше, чем там.
Может, и иллюзия, отвечаю ему, но моя.
Он взял пальто, задержался, глянул в мои глаза и что-то в нём качнулось странное.
Лена, мы же не чужие друг другу.
Не чужие. Но не свои. Вадим, иди домой.
Он постоял пару секунд, потом ушёл.
Пожалеешь.
Не угрозой, скорее даже жалко ему меня стало.
Может быть.
Я прислушалась к тишине, хризантемы убрала, воду налила выбрасывать жалко, всё ж цветы.
Вернулась к чертежам.
Трамвай прогремел за окном и я поняла, что уже не раздражает совсем.
***
Защита проекта была назначена на вторую неделю декабря заказчик серьёзный, юристы, советник по культуре, вопросы конкретные. Я отвечала на всё, Дима дополнял. Про сроки по балкам второго этажа спросили: если лес привезут вовремя успеем, нет три недели задержка. Советник хмыкнул. Я добавила: лучше заранее честно. И почему-то это им понравилось.
В коридоре:
Думаю, одобрят, Дима говорит.
Я тоже.
Он взгляд свой задумчивый кинул, мимо люди с папками. Вдруг предлагает:
Пошли поужинаем, тут поблизости кафе отметить.
Я смотрю: почему бы нет.
Шли по декабрьской Москве огни, Лефортово, снег на карнизах старых домов. Не обсуждали ничего серьёзного: про балки, про советников, про ранние сумерки.
Кафе уютное, с деревянными столами, занавесками. Заказали горячее, по бокалу вина. Разговор шёл долго, не только про работу и про город, и про книги, и совсем немного про жизнь.
Когда уходили, он придержал мне пальто просто так, без намёков, теплом, по-домашнему.
На улице говорит:
Я рад, что мы работаем вместе.
Я тоже.
И пошли каждый к своему метро.
