Ангел, который весил сто килограммов и пах дешёвым кофе
В игровой комнате на детском онкологическом отделении стояла тишина хрупкая, как бокал советского шампанского, с переливом фломастеров и осторожным шуршанием листов. Тишина была особенная: в ней звучало слишком много взрослых мыслей для маленьких пациентов младше десяти лет. Задание для малышей было простое: нарисовать Ангела-Хранителя. Дети старались как могли.
Для Ирины, молодой волонтёрши, этот день оказался экзаменом. Она была привыкшая к “правильной” красоте к церквям с иконами, где ангелы всегда юные, стройные, со светло-русыми локонами и глазами цвета майского неба. Ира ходила между столиками, умиляясь: у Гриши ангел размахивал мечом, у Нади крылья как сахарная вата. Всё было очень канонично, трогательно и уж больно одинаково.
Затем она подошла к Кате.
Девочке было семь лет. Головка гладкая, сверкает после очередной “химии”, кожа тонкая-точная, будто папиросная бумага. Катя рисовала сосредоточенно, высунув кончик языка.
Посмотрев через плечо, Ирина чуть не ахнула.
На листе вместо небожителя сидел какой-то весьма странный тип: круглый, массивный дядька, чуть не всю страницу занял. Крыльев не видно, зато внушительный живот, затянутый чем-то белым, голова лысая, как клубень картошки, а большие кривые очки уселись на носу как две пуговицы.
Катюша, тихо спросила Ира, присев рядом, а кто это? Мы же ангела рисуем.
Это и есть ангел, не отрываясь от белого карандаша, уверенно ответила Катя.
Но… он какой-то необычный, терялась Ирина. Где крылья? И почему такой крупный?
Крылья есть, возразила Катя. Просто он прячет их под халатом. Чтобы не запачкались. Тут, знаешь, грязно бывает.
Ирина снисходительно улыбнулась. Ну что вечно эта детская фантазия!
На отделении часто раздавался тяжёлый, сиплый вдох. Не иначе как из коридора слышался: “Фух-фух”, будто поезд приближается. Прибавлялись тяжёлые шаги, от которых казалось вибрировал линолеум.
Дверь игровой тяжело распахнулась, и на пороге возник Он.
Павел Петрович, заведующий реанимацией. Под два метра ростом и столько же ширины, с тройным подбородком и вечно расстёгнутом халате, больше похожем на намёк на одежду. Лицо лоснилось, оттенок далеко не персиковый. Очки в массивной оправе съезжали на нос, и он их машинально поднимает пухлым пальцем. От Павла тянуло перегаром крепкой растворимой арабики, сигаретами и потом. Уже третьи сутки живёт тут, в ординаторской, спит на продавленном диванчике.
В её глазах уставший мужик, которому уже давно пора на пенсию или хотя бы под душ.
Ну что, художники-импрессионисты, живы? прогудел Павел Петрович так, будто сам его живот отозвался эхом.
Жиииивём, хором прошелестели дети.
Павел протопал вдоль рядов, тяжело опираясь на спинки стульев.
Он остановился у мальчика, бледного, с капельницей.
Терпи, герой, произнёс он басом, кладя увесистую ладонь ему на лоб. Результаты пришли. Всё будет.
Потом примостился у Кати. Ирина заметила, как у девочки загорелись глаза, как она потянулась к этому пахнущему кофе гиганту.
Рисуешь? спросил Павел, и за толстенными стёклами вдруг проглянул не тусклый взгляд, а морская глубина, подсвеченная недосыпом и заботой.
Тебя, шепнула Катя.
Он хмыкнул, приподняв очки:
Да ну, меня рисовать лист треснет.
В этот момент за стеной что-то пискнуло резкий сигнал аппаратуры. Всё.
Павел Петрович моментально преобразился: ни отдышки, ни шарканья. Повернулся с поразительной для своих габаритов стремительностью и выскочил за дверь.
Всем сидеть! рявкнул он уже из коридора. Марина, реанимационный набор, бегом!
Ирина осталась на месте, обняв себя руками. За стеной начался хаос: команды, звон металла и его бас уже не хозяйский, а стальной.
Дыши! Давай! С нами останься! Дыши!
Этот голос был страшным в нём пряталась и мольба, и приговор.
Ирина закрыла глаза ей стало не по себе.
Прошло сорок минут. Длились они мучительно долго, как пятиминутка в школе. В игровой воцарилось молчание. Дети перестали рисовать, глядели на дверь.
Дверь наконец открылась. Павел Петрович, держась за косяк, вошёл в комнату весь мокрый, халат в пятнах пота, на рукаве кровавое пятнышко. Он снял очки, протёр лицо ладонью, смазав усталость по щекам, и с грохотом опустился на детский стульчик, который жалобно взвизгнул от нагрузки.
Жив прохрипел в пустоту. Спит теперь.
Ирина смотрела на него, и будто кто-то сдёрнул с её глаз плёнку.
Она посмотрела на рисунок Кати этого неуклюжего толстяка. Потом на Павла Петровича.
Она видела не живот и не пот. Видела массу. Громадную, основательную массу любви, необходимой, чтобы удерживать здесь, на земле эти хрупкие детские души, не давая им улететь. Золотокрылый ангел здесь был бы бесполезен слишком лёгок, и сам бы упорхнул.
Нужен именно такой: тяжёлый, массивный, земной, пахнущий кофе и человеческим потом, способный схватить ускользающую жизнь и зашептать: “Не отпущу”.
Лысина его блестела под лампой, как нимб. Не золотой, а самый что ни на есть рабочий, мокрый от усилий.
Катя сползла с табурета. Подошла к врачу и обняла его за толстую ногу выше не дотянулась.
Я же говорила, тихо сказала она и глянула на Ирину взрослыми глазами. Крылья он прячет. Чтобы нас не продуло.
Павел Петрович тяжелой рукой погладил её по лысиенко.
Пальцы его дрожали.
Держитесь, мои хорошие, выдохнул. Еще чуть-чуть.
Ирина отвернулась к окну. Смотреть было невозможно.
Слёзы, которых она так стыдилась, всё-таки заструились. Ей было стыдно за то, что не видела раньше. Искала красоту в блеске и совершенстве, а Красота сидела напротив на расколотом стуле, вытирала пот рукавом, тяжёлая, некрасивая и самая святая на белом свете.
