Ангел, который весил сто килограммов и пах дешёвым кофе
В игровой комнате детского отделения онкологии стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги и скрипом фломастеров. Эта тишина была особенной хрупкой, словно стеклянная. В ней ощущалась чрезмерная для детей, которым нет ещё и десяти лет, сосредоточенность, свойственная взрослым. Задание было простое: нарисовать Ангела-Хранителя. Дети старались изо всех сил.
Для Ирины, молодой волонтёрки, этот день стал испытанием. Она привыкла к «правильной» красоте к эстетике храмовых фресок, где ангелы были легкими, как перышко, юношами с золотыми кудрями и небесно-голубыми глазами. Ирина обходила столики, восхищаясь: у Алёши ангел держал огромный меч, у Маши крылья, пушистые как облака. Всё было по канонам, трогательно и немного однообразно.
Потом она подошла к Варе.
Варвара была семилетней девочкой. После курсов химии её голова стала абсолютно гладкой, как бильярдный шар, а кожа казалась почти прозрачной. Варя рисовала старательно, высунув кончик языка.
Ирина заглянула ей через плечо и едва сдержала удивлённый вздох.
На листе вместо небесного вестника было что-то странное. Круглый, грузный мужчина, занимавший почти всю страницу. Крыльев не было. Зато вырисовывался огромный живот в белом халате, лысая голова, напоминавшая картофелину, и большие, кривые очки, сидевшие на носу, словно пуговица.
Варенька, осторожно спросила Ирина, присев рядом, а кто это? Мы же рисуем ангела.
Это ангел, уверенно, но тихо ответила девочка, не отрываясь от белой раскраски живота.
Но он какой-то необычный, тщательно подбирала слова Ирина. Почему нет крыльев? И почему он такой большой?
Крылья есть, запротестовала Варя. Просто он прячет их под халатом, чтобы не испачкать. Тут бывает грязно.
Ирина снисходительно улыбнулась. Ну да, детская фантазия.
По отделению часто слышался тяжёлый, хриплый вдох. Он доносился с коридора, приближаясь, будто гудок уходящего поезда. Шарк-шарк. Громкие, тяжёлые шаги, от которых дрожало даже покрытие на полу.
Дверь в игровую открылась тяжело, и в проёме возник он.
Павел Петрович, заведующий реанимацией. Он был огромен тучный, с тройным подбородком, в постоянно расстегнутом халате, который ему тесно облегал живот. Его лицо, усталое и блестящее от пота, было землистого оттенка. Роговые очки скользили на кончик носа, а он привычным движением толстого пальца их поправлял. От него исходил запах табака, пота и крепкого дешёвого растворимого кофе. Уже третьи сутки подряд он ночевал здесь на старом диване в дежурной.
Ирина видела в нём уставшего, запущенного мужчину, которому давно бы пора на пенсию или хотя бы в душ.
Ну что, художники? раскатился его бас, словно из самой глубины живота. Живём?
Живём, Павел Петрович! нестройно хором ответили дети.
Он прошёл между рядами, тяжело опираясь на спинки кресел.
Задержался у мальчика, который бледно сидел с капельницей. Огромная ладонь легла на высокий лоб.
Держись, герой, пробормотал он. Результаты пришли. Справимся.
Затем подошёл к Варе. Ирина увидела, как загорелись глаза девочки, как она потянулась к этому пахнущему табаком мужчине.
Рисуешь? спросил он. А за толстыми стёклами Ирина вдруг заметила не мутный взгляд усталого человека, а бездонную, выгоревшую от недосыпа синеву.
Тебя, прошептала Варя.
Павел фыркнул, поправляя очки.
Зачем меня, пробормотал он. Бумага не выдержит.
В этот момент по коридору завыла аппаратура. Пронзительный сигнал тревоги.
Павел Петрович мгновенно изменился. Пропала отдышка, исчезло шарканье. С неожиданной для своей комплекции ловкостью он развернулся и рванул к выходу.
Всем сидеть! уже из коридора раздался его голос. Катя, набор для реанимации, быстро!
Ирина осталась, прижав руки к груди. За стеной началась суета, слышались короткие команды, звон металла и его бас больше не добродушный, а стальной.
Дыши! Ещё! Оставайся с нами! Дыши!
Этот крик пугал.
В нём была и мольба, и приказ одновременно. Ирина закрыла глаза. Её охватил страх.
Прошло сорок минут. Бесконечных, тянувшихся, как резина. В игровой царила тишина. Дети не рисовали. Все смотрели на дверь.
Дверь открылась. Павел Петрович вошёл, держась за косяк. Мокрый, халат потемнел от пота, на рукаве пятно крови. Снял очки, протёр глаза пухлой ладонью, размазывая усталость по лицу. Потом медленно, с приглушенным стоном опустился на маленький детский стульчик, который слабо заскрипел под его весом.
Получилось, выдохнул он в пустоту. Уснул.
Ирина смотрела на него. И вдруг, словно кто-то сорвал пелену с её глаз, она увидела.
Она взглянула на рисунок Вари. На этого неуклюжего толстячка. А потом на настоящего Павла Петровича.
Она не видела ни жира, ни пота. Она ощущала массу. Надёжную, почти якорную массу любви, необходимую, чтобы удерживать здесь эти хрупкие, легкие, детские души, когда они готовы унестись прочь. Золотокрылый ангел был бы тут бесполезен его бы легко унесло вместе с детьми.
Здесь нужен тот, кто тяжёлый, приземлённый, пахнет землёй и кофе, кто может крепко схватить ускользающую жизнь своими мощными руками и прохрипеть: «Никуда не отпущу».
Лысая голова его блестела в свете лампы, словно нимб. Только не золотой рабочий, мокрый от труда.
Варя соскользнула со стула и подошла к врачу, который сидел, опустив голову, и обняла его толстую ногу выше не дотянулась.
Я же говорила, тихо сказала она, глядя на Ирину глазами взрослого человека. Он прячет крылья. Чтобы нам не дуло.
Павел Петрович положил тяжёлую ладонь ей на лысую головку.
Его пальцы дрожали.
Выдержите, родные, прошептал он. Ещё немного.
Ирина отвернулась к окну смотреть больше не могла.
Слёзы, которых она так боялась, всё же потекли. Она плакала от стыда за свою слепоту. Искала красоту во внешнем величии и утончённости, а Красота сидела напротив на сломанном стуле, вытирая пот рукавом: тяжёлая, некрасивая, настоящая самая святая на свете.
