Эти бумаги, которые вы пытаетесь мне подсунуть, я уже видела, Валентина Сергеевна. Второй раз не выйдет, говорю я ровно.
Свекровь даже не моргает. Стоит на пороге моей кухни, в песочном пальто на бежевых пуговицах, сумочка висит на локте, будто не в Харькове, а на рауте в Питере. От нее веет дорогими духами теми самыми, что Лёша вёз из Киева к ее дню рождения, за что она его тогда расцеловала и заявила, что у него хоть нюх есть, в отличие от некоторых.
Леночка, ты всё не так поняла, мягкий её голос сейчас скользит по мне, а внутри всё каменное. Я давно научилась ловить эти оттенки, как учитель ловит подтасовку в тетрадках: снаружи ласка, а внутри гранит.
Я ставлю чашку на стол. Руки больше не дрожат год назад я бы кулаки вывернула, хватая себя за пальцы ног только от её взгляда.
От вас добра столько уже случилось, что год из депрессии вылезти не могла. Хватит, спасибо.
Щурится. За этим прищуром всегда скрывается ледяной укол. За семь лет я это усвоила хуже экзамена в институте.
Ты устала, понимаю. Эти анализы-лекари, вечное таскание по кабинетам… Я пришла помочь. Заявление бы оформить вдруг что.
Что именно?
Ну, формальности финансовые документы. Чтобы ты была защищена.
Я смотрю на её руки в тонких кольцах, на папку, которую держит крепко, как диплом.
Дайте сюда.
Она впервые растерялась, задержав дыхание на миг.
Передает папку. Я открываю её тут же, стоя. Первый лист инструкции, второй квитанции. Третий Я читаю дважды: не может быть. Заявление на развод. Чисто и аккуратно, только моей подписи не хватает.
Тишина становится такой густой, что слышу, как на проспекте на мокром асфальте шуршит машина и где-то ребенок орёт.
Вы слова ищу дольше минуты. Вы хотите, чтобы я сама подписала развод с мужем? Это по-вашему помощь?
Леночка, ты пойми Алёше нужна семья. С детьми. А ты сколько лет, сколько гривен, сколько слёз. Пора бы тебя отпустить ты только себя и его губишь. Прояви благородство.
Я кладу папку обратно, медленно, почти ласково. Внутри всё горит.
Уходите из моего дома, тихо.
Лена
Прошу.
Она уходит. Воздух наполнен её духами, на кухонном столе папка. У меня ощущение, словно только что на краю обрыва удалось сделать шаг назад. На миллиметр. В самый-самый последний момент.
Мне тридцать, Лёше тридцать два, пять лет брака и четыре года попыток стать семьёй. Для посторонних «не везёт», а для нас ежемесячная надежда и падение, уколы в живот под утро, врачи, анализы, запреты плакать и злиться. Ведь стресс вреден, думай только о хорошем.
Я и думала о хорошем. Пыталась. А свекровь тем временем бегала по всему району, жалуясь на мою «голову» и то, что я себя запустила. Город-то небольшой, слух разойдётся донесут.
Лёша по командировкам, вся область стройки. Из дома уезжает часто, звонит каждое утро, усталым голосом расспрашивает, как я. Я берегу его, не жалуюсь.
Вечером после визита Валентины Сергеевны долго сижу у окна. За стеклом ноябрь, лужи, мокрый асфальт, прохожие с пакетами. Женщина ведёт за руку девочку в красном комбинезоне, та прыгает через лужи, смеётся, а мать только крепче держит ладошку.
Я смотрю вот и счастье. Не что-то особенное. Просто рука в руке. Ребёнок и смех.
Той ночью Лёше ничего не сказала. Лишь, что скучаю. Он что вернётся через неделю, что любит меня. И я верю. Всё верю.
Через неделю всё переворачивается.
В среду звонит Оля Симонова одноклассница. Голос рокочет надеждой, но боится сорваться.
Лен, ты слышала В поликлинике, на Садовой про тебя сплетни. Говорят, что у тебя появился кто-то.
Я молчу три секунды как надо, чтобы догадаться, откуда идёт. Думать долго не пришлось.
Это от них? спрашиваю.
Да, мама Лёши сказала Светке на дне рождения шепнула Лен, я тебе верю, честно. Просто хотела, чтобы знала.
Спасибо.
Не плачу. Лежу на диване, в пустой квартире, и не понимаю: за что. Семь лет не перечила, ни спору, ни обиде. Подарки подбираю так, чтобы нравились ей; всегда Валентина Сергеевна, даже наедине.
За что она так меня? За то, что не родила? Или что обычная? Его инженерность, перспективы, мои уроки в третьем классе на Гагарина. Наверное, в этом причина.
Ответа никогда не нашла: ни тогда, ни потом.
В пятницу осмотр в клинике «Надежда». Доктор Светлана Николаевна почти как тётя, столько с ней прошли. Каждая неудача она объяснит, ещё проверит, причины ищет, вместе переживаем. И всё бесплодие неясного генеза. В медицине так говорят: пытайтесь, пока сможете.
Сижу в коридоре, листаю журнал. Рядом беременная женщина, счастливая. Я ей не завидую правда нет. Просто тихо-тревожно хочу то же самое.
Слышу вдруг знакомый голос. Оборачиваюсь Лёша у стойки с дорожной сумкой, в моей же куртке.
Лёш?
Он поворачивается, делает шаг и вот я в его объятьях. Пахнет домой, дорогой, усталостью, любимым.
Ты же должен был только в понедельник
Освободился пораньше, хотел сделать сюрприз. Дома тебя нет, звонил не берёшь.
Телефон в сумке.
Я догадался, где ты.
Он берёт меня за руку. Ждём очередь вместе, я вдруг решаюсь рассказываю всё: папку свекрови, сплетни, усталость притворяться. Он слушает, молча, но вижу на скулах мышцы ходят. Сдерживает что-то.
Почему ты сразу не сказала?
Не хотела волновать.
Лена.
Лёш, ты устаёшь, я
Лена. Его голос не злой, но расстроенный поняла сразу.
Зовет Светлана Николаевна. Заходим вдвоём. Доктор вдруг напряжена. Долго молчит, смотрит монитор, перебирает мои бумаги.
Лена, вопрос: между процедурами вы принимали что-то сами, без назначения?
Никогда, всё по вашим спискам.
Кивает, медленно.
Два года назад ко мне обращалась женщина. Предложила корректировать ваши анализы за награду чуть-чуть, но нужную разницу. Я отказала. А в другой клинике, в «Зарянке», где вы начинали отказа не было Моя знакомая недавно всё рассказала.
Лёша встаёт:
Кто это был?
Не скажу точно. Звонила женщина, возрастная, с уверенным голосом.
У меня в голове хлопает: такого не бывает. Чтобы мать своего сына саботировала внуков? Но глубоко в душе знаю: всё сходится.
Нам нужно поговорить, говорит Лёша.
Выходим на улицу, садимся в машину, он не заводит мотор.
Молчи минуту.
Молчу. За окном дождь.
Это была мама, ровно говорит он, даже не спрашивает. Я идиот она год назад говорила о «знакомых врачах». Не думал
Четыре года вздыхает.
Я молчу. Ладонь к ладони.
Что теперь?
Ты веришь мне?
Я встречаюсь с ним взглядом усталые, карие, красные после бессонной ночи.
Верю.
Думаем: куда идти, что делать? Полиция? Но у нас только рассказ врача и неподписанное заявление. Слова против слов.
Вспоминаю дачу Оли поселок Берёзовый, за тридцать километров. Летом там бывали, ключи у меня до сих пор.
Поехали туда, говорю.
Почему?
Подумать без её глаз. Она ведь найдёт, ты её знаешь
Она всё контролирует, кивает.
Собираем вещи, одежду, документы, ноутбук, всё втихаря, чтобы никто не видел. В машине звоню Оле:
Оль, ключи от дачи ещё подходят?
Да, всё как прежде. Дрова в сарае, газ есть.
Спасибо, говорю.
Лена будь осторожна.
Едем по трассе среди фонарей и шороха дождя. Думаю: как люди способны на такое?
Дача холодная, пахнет старым деревом. Алёша топит печь, я нахожу одеяла. Чай пьем из Олиных грубых кружек с мельницей, разговариваем первый за долгое время открытый разговор.
Расскажи всё с начала, просит. Всё.
Рассказываю про уколы, звонки, странности в клинике, несостыковки с анализами. Он только слушает.
Она говорила мне, что ты не соблюдаешь режим
И ты верил?
Я не верил. Но и не не верил Хотел, чтобы всё само решилось Я слабый, Лена.
Нет, ты просто любишь её. Это не одно и то же.
Он смотрит с таким выражением, что сердце сжимается.
Утром начинаем строить план. Без доказательств разговор бессмыслен. Нужна запись. Её слова.
Она приедет, когда поймёт, что нас нет. Она всегда находит, твёрдо говорит Лёша.
Проверяем диктофон в телефоне. Договариваемся: вопросы за мной, его задача быть рядом.
Три дня живём на даче: греемся, болтаем, гуляем. Заново здравствуем друг с другом уже без шелухи.
Однажды вечером Лёша обнимает меня и говорит:
Поедем на новое место после этого. Мне в Краснодаре давно работу предлагают, всё откладывал из-за мамы. Теперь и сам иначе думаю.
Я обнимаю его руки и молчу это согласие.
В воскресенье она приезжает. Мы ждём её, записываем разговор. Она входит, как к себе.
Лёша Я не знала, что ты здесь.
Ты думала, я ещё в командировке.
Лена, что ты ему нарассказывала?
Только то, что знаю, Валентина Сергеевна.
Что ты знаешь? Всё сама придумываешь Нервы, доктора говорят
Какие доктора? Которым вы платили за искажение результатов?
Пауза. Короткая, но я её ловлю.
Не говори ерунды
Не ерунда. В «Зарянке» была Марина Воронова Она рассказала всё Светлане Николаевне. Не хотите сказать правду сейчас?
Молчит.
Мама, говорит Лёша, голос металлический, Я умею замечать, когда ты врёшь. Ответь.
В ней что-то ломается. Сказывается голосом, больше не для меня, а для сына.
Я делала это ради тебя Она не та женщина для тебя. Учительница, никаких связей. Ты достоин большего! Я столько за тебя боролась
Мама.
Я хотела, чтобы ты сам понял. Без скандалов. Кто пострадал? Разве
Четыре года! мой голос чужой. Четыре года я винила себя, проходила процедуры, страдала Никто не пострадал?
В её взгляде что-то появляется, кроме холода.
Вы украли у меня четыре года, говорю тихо. И зовёте это заботой?
Я его мать, отзывается она.
А я его жена.
Лёша подходит, становится плечом к плечу. Говорит:
Мы всё записали. Это доказательство.
Она смотрит на него впервые по-настоящему.
Отдадите полиции?
Конечно.
Я твоя мать.
Я знаю.
Она стоит, затем выходит, я едва сдерживаюсь.
Скажите, обращаюсь вскользь, вы когда-нибудь любили его? Или просто не могли отпустить?
Ответа не жду. Она уходит.
Лёша тормозит запись, звонит Максиму школьному другу, работающему в СК.
Я выхожу на крыльцо сосны, листья, и только следы шин Валентины Сергеевны.
Дальше не в наших руках. Запись, врачебные показания, свидетельство Вороновой она наконец тоже решила рассказать всё, устала молчать.
Валентину Сергеевну задерживают через две недели, в доме у неё. Лёша молча ходит с телефоном в руке.
Как ты? спрашиваю.
Не знаю.
Это нормально.
Это же мама, Лена
Я знаю.
Он долго ходит по комнате.
Знаешь, что страшнее? Я не в шоке. Наверное, всегда догадывался, что она способна Закрывал глаза: «так не бывает», «я преувеличиваю».
Так работают плохие отношения: ты начинаешь сомневаться в реальности.
Ты понимала всё?
Не всё. Просто стала очень уставшей.
Через три недели уезжаем в квартиру не возвращаемся. Алёша увольняется, я не работаю первое время, осваиваюсь в Краснодаре, хожу на рынок, варю супы, обживаю новое жизнь.
Светлана Николаевна рекомендует меня Ирине Васильевне в Краснодаре. Женщина строгая, добрая: «Не сдавайтесь, у вас всё получится».
Проходим обследование заново, без чужих интриг.
Из третьей попытки получается.
Я узнаю это в феврале, стою с тестом в ванной, лепечу две полоски. Выношу мужу, он долго смотрит на них, потом на меня. Глаза красные.
Лена
Да.
Он обнимает, так что даже дышать сложно, и я не прошу отпускать.
В октябре рождается Артемка: три с половиной килограмма, рост пятьдесят два сантиметра, серьёзный, чёрные волосы все врачи улыбаются: «профессор родился!»
Я плачу не потому что больно, а потому что, когда его кладут на грудь, становится легче.
Не исчезает но становится легче.
Лёша рядом, держит за руку. Держит всегда с той машины у клиники.
Три месяца Артёму и мы позволяем себе первый тихий вечер: чай, свеча, за окном южная осень.
Ты думаешь о ней? спрашиваю.
Он не переспрашивает, знает о ком.
Иногда. Всё реже.
Я тоже думаю. Как такое возможно?
Потом смотрю на сына.
Но мы здесь. Мы живы.
Ты на меня злишься? неслышно.
За что?
За то, что не видел. Столько лет.
Я думаю честно.
Не злюсь. Но что-то внутри есть. Как заноза не больно, но помнишь, что она там.
Он кивает.
Это честно, соглашается.
Я стараюсь быть честной. Хватит притворяться, что всё хорошо, когда не всё.
Всё хорошо?
Почти. Сын здоров, мы вместе, дом свой. Просто мы другие, чем до этого. Я не знаю, хорошо это или плохо. Может, просто по-другому.
Он смотрит на свечу пламя дрожит.
Помнишь, в Берёзовом, как ты на крыльце стояла?
Помню.
Я тогда думал: как ты всё выдержала. Ломалась?
Да. Только не при тебе.
Я знаю. Прости.
Я накрываю его ладонь.
Оба могли иначе. Давай не делить вину.
Из детской слышится возня. Мы оба замираем. Тишина.
Спит, говорит Лёша.
Спит, повторяю.
Мы молчим по-настоящему. Так молчат только родные, когда слова не нужны.
Ты счастлива? тихо спрашивает.
Я думаю.
Да. Просто счастье теперь другое не когда не болит, а когда болит, но всё равно не хочется, чтобы день заканчивался.
Он улыбается медленно, будто учится снова.
Хороший вкус.
Не без горчинки но хороший.
