Дневник, 14 марта, Киев
Сегодня дежурство на онкологическом отделении, снова меня потрясло. В игровой комнате стояла тишина, настоящая, хрупкая тишина как будто вот-вот всё может разбиться вдребезги. Только шепот страниц да поскрипывание фломастеров непривычно серьёзная атмосфера для детей младше десяти лет. Всем предложили нарисовать своего Ангела-Хранителя. Казалось бы, простое задание, но все выкладывались по-настоящему.
Я, Ирина Андреевна, вдруг заметила за собой: как-то я слишком привыкла к иконам, к сияющим фрескам, к этим благолепным, воздушным ангелам с золотыми кудрями и невинно-голубыми глазами. Хожу от стола к столу, любуюсь: Саша нарисовал воинственного ангела с мечом, у Насти крылья словно настоящие облака. Красиво, канонично, трогательно… и похоже друг на друга.
А потом подошла к Варе. Семилетняя Варя её голова гладкая после хими, кожа полупрозрачная, как старая церковная бумага. Она рисует с удивительной сосредоточенностью, высунув язычок от старания.
Заглядываю за плечо и невольно замираю, сдерживая удивление.
На её листе совсем не ангел в привычном смысле. Почти весь лист занимает круглый, массивный мужчина. Крыльев нет, зато огромный живот, белая рубашка, лысая словно картошка голова, и странные большие очки на кончике носа.
Варя, кто это? осторожно спрашиваю, присев рядом. Мы ведь ангелов рисуем.
Это ангел, уверенно отвечает она, даже не поднимая глаз, проводя белым карандашом по животу.
Но… он ведь не такой, как обычно. Почему без крыльев? И почему он такой большой?
Крылья есть, возражает Варя. Только он их под халатом прячет, чтобы не испачкать. Тут же грязно бывает.
Я понимаю: вот она, детская фантазия, сильнее любого догмата.
В отделении часто раздаётся характерное сопящее дыхание будто приближается поезд по коридору. Глухие шаги заставляют даже линолеум дрожать.
Дверь отворяется тяжело, и на пороге появляется он.
Павел Петрович заведующий реанимацией. Огромный, массивный, с тройным подбородком, в вечном халате, который явно ему мал. Лицо уставшее, лоснящееся от пота, а очки сползают на нос, и он их автоматически поправляет пухлым пальцем. Он пахнет табаком, потом и дешёвым растворимым кофе. Уже третьи сутки живёт тут на жестком диване в дежурке.
Я всегда видела в нём только усталого, непривлекательного мужчину, которому давно пора на пенсию.
Ну что, художники? громыхает он низким голосом, будто из глубины живота. Как мы тут, живы?
Живы, Павел Петрович! отзываются голоса из детских уголков.
Он идёт между рядами, опираясь на спинки стульев. Останавливается около Серёжи с капельницей, кладёт тяжёлую ладонь на его лоб.
Держись, герой, бурчит. Анализы пришли, справимся.
А потом подходит к Варе. Я вижу: у девочки мгновенно загораются глаза, она тянет к нему руки.
Рисуешь? спрашивает он, и вдруг за мутными стёклами я вижу не усталость, а бескрайнюю синеву, наполненную недосыпом и заботой.
Тебя, шепчет Варя.
Он фыркает, поправляет очки:
Меня не стоит. Бумага порвётся.
В этот момент в коридоре завывает монитор сигнал тревоги.
Павел Петрович меняется на глазах: исчезают отдышка и неуклюжесть. Ловко, что и не скажешь по размеру, вылетает за дверь.
Всем сидеть! ревёт уже из коридора. Ксюша, готовь реанимационный набор, быстро!
У меня сбивается дыхание, я совсем теряюсь. За стеной слышны команды, звон металла, а голос Павла Петровича уже не мягкий, а стальной:
Дыши! Ну! Оставайся с нами! Дыши!
Я закрываю глаза: мне по-настоящему страшно.
Проходит сорок минут, тянутся вечностью всё в комнате будто застыло. Дети перестали рисовать. Все пристально смотрят на дверь.
Дверь открывается. Павел Петрович входит, держась за косяк, халат тёмный от пота, на рукаве засохшая кровь. Снимает очки, вытирает лицо дрожащей рукой, тяжело опускается на маленький детский стульчик, который жалобно скрипит под его тяжестью.
Получилось, выдыхает. Спит.
Я смотрю на него и вдруг, будто кто-то снял пелену с моих глаз. Смотрю на Варин рисунок: неуклюжий, толстый человечек. Поднимаю взгляд снова на Павла Петровича и вижу не пот, не тяжесть, а невероятную массу любви, которая якорем держит эти хрупкие детские души тут, на земле, не давая им улететь.
Золотокрылый ангел здесь был бы бесполезен слишком легок, улетел бы вместе с ними. Здесь нужен именно такой тяжёлый, массивный, пахнущий землёй и кофейной гущей, который уцепится за ускользающую жизнь своими огромными руками и прохрипит: Не отпущу.
Его лысая голова блестит под лампой как нимб. Только не золотой рабочий, мокрый от усталости и любви.
Варя слезает с кресла, подходит к нему, обнимает за толстую ногу выше не дотянется.
Я же говорила, спокойно говорит она мне взрослым взглядом, он крылья прячет. Чтобы нам не сквозило.
Павел Петрович кладёт тяжёлую ладонь ей на лысую голову. Его пальцы дрожат.
Держитесь, родные, шепчет. Ещё чуть-чуть.
Я поворачиваюсь к окну, не могу больше смотреть. Слёзы, которых так боялась, текут сами собой. Мне стыдно за свою слепоту. Я искала красоту в сиянии и возвышенности, а она вот она сидит передо мной на сломанном стульчике и вытирает пот рукавом. Тяжёлая, простая, самая настоящая и самая святая на всём белом свете.
