Чистая плита
Дневник Нины Сергеевны
14 октября, Сумы
Нина, иди сюда.
Нет ни «пожалуйста». Нет «когда закончишь». Просто «иди сюда», будто я не человек. Как команду собаке.
Я прислонила швабру к стене и зашла на кухню. Денис за столом, глядит в телефон. Рядом, на своем месте у окна, сидит Валентина Фёдоровна его мать. Пьет чай. На кухне пахнет варёной капустой и какими-то лекарствами, которые она горстями заглатывает с утра до вечера.
Мама говорит, ты опять плиту не домыла, сказал Денис, даже не подняв глаз.
Я мыла вчера.
Плохо мыла.
Валентина Фёдоровна поставила чашку с тихим раздражающим звуком на блюдце.
Я не привыкла, чтобы у меня в квартире грязь была, говорит своим обычным голосом, как о чём-то само собой разумеющемся. Я двадцать лет одна дом держала, и всё у меня было в порядке. Никаких безобразий.
Мне пятьдесят три. Стою в резиновых перчатках, с мокрыми руками, слушаю это в тысячный раз.
Покажи, где грязно, говорю. Я вымою.
Вот именно покажи, подхватил Денис. Не видишь сама? Или надо на коленях показать?
Говорит спокойно. Он всегда так тихим голосом, без крика. Но тем тоном, что больнее крика.
Я смотрю на плиту. Она блестит. Я ее только вчера мыла, отдирала весь жир после ужина. Она чистая, хоть сейчас фотографируй.
И тут чтото внутри оборвалось.
Не всплеск, не драматичные слёзы. Просто я смотрю на плиту, потом на Дениса с его телефоном, потом на Валентину Фёдоровну с её чашкой и будто внутри всё схлопнулось, как бывает перед тем, как всё рушится окончательно.
Я сняла перчатки. Положила их на стол.
Я это двадцать восемь лет слушаю, сказала я. Хватит.
Денис поднял голову от телефона. Валентина Фёдоровна замерла с чашкой.
Что ты сказала? переспросил Денис.
Хватит.
Вышла из кухни. В спальню. Достала из шкафа большой пакет из «АТБ», стала складывать вещи. Немного: документы, пару свитеров, смену белья, зарядку. Удивительно спокойно руки не дрожат. Как у человека, который решение уже давно принял.
Голоса из кухни сначала тихие, потом громче.
Денис, ты что, не слышишь?! Останови её!
Хочешь, сама и иди!
Я надела куртку, взяла пакет, вышла в коридор. Обулась. Открыла дверь.
Нина! кричит Валентина Фёдоровна. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Куда ты теперь? Ты никто! Никто без нас!
Я тихо закрыла за собой дверь.
На лестнице пахло то ли кошачьим лотком, то ли свежей краской. Я спустилась вниз и вышла на улицу. Октябрь. Сыро и холодно. Листья мокрой кашей на асфальте. Я встала у подъезда, достала мобильный.
Света ответила после второго гудка.
Свет, сказала я, я ушла.
Пауза.
Куда ушла?
От Дениса. Совсем. Мне некуда идти.
Пауза с три секунды. Потом Света говорит:
Адрес помнишь? Заходи, позвоню я код скину, через двадцать минут буду дома. Подожди у подъезда.
***
Света жила в однушке на Садовой, недалеко от центра. Квартиру купила семь лет назад: работала тогда администратором в гостинице и откладывала каждую гривну. Всё завешано полками, везде цветы, на кухне магниты из разных городов. Запах кофе, корицы и чего-то домашнего.
Я сижу на диване с горячим чаем в руках, Света напротив, смотрит, не перебивает.
Рассказывай, говорит она тихо.
Да нечего рассказывать. Всё одно и то же. Плита грязная. Борщ не тот. Полы не блестят. Смотрят на меня как на негодную кастрюлю, которую давно бы пора выкинуть.
Нин, у тебя всегда так было. Почему сегодня ушла?
Я задумалась.
Я посмотрела на плиту, и поняла: если не уйду сейчас не уйду никогда. Там и умру. Затру себя до дыр и никто не заметит. Скажут, сама виновата.
Света кивнула. Молча налила мне ещё чаю.
Ночью я лежала у Светы на диване, укрытая тёплым пледом, слушала настоящую тишину не телевизор у свекрови, не кашель. Рядом никто не дышит громко, не ждёт, что вот-вот надо вскочить и что-то делать.
Я не могла заснуть не от тревоги просто не знала, как это: просто лежать и ничего не делать, ни за кого не отвечать.
Заснула только после трёх…
***
Телефон молчал два дня. На третий пришло от Дениса сообщение: «Когда вернёшься?». Не «прости». Не «надо поговорить». Просто «когда вернёшься», словно я в отпуск на пару дней уехала.
Я глянула на экран и убрала телефон.
И правильно, сказала Света, увидев, что я молчу. Не отвечай. Пусть сам думает.
А он не будет, сказала я. Он уверен, что я обязана вернуться. Всегда был уверен.
А ты?
Я выглянула в окно. Серый осенний двор: облетевшие деревья, обмытые дождём машины.
Нет. Не вернусь. Только пока не знаю, куда мне.
Первые недели были странными. Всю жизнь встать в семь: приготовить завтрак, убрать, постирать, в аптеку, потом магазин, снова готовить и снова убирать. И всё равно мало, плохо.
А теперь пустота. Нечего делать и некому. Почти невыносимо.
Света, спросила я утром, когда она собиралась на работу, чем заняться мне? С ума схожу.
Работу ищи!
Какую? Я двадцать восемь лет домом занималась.
Ты же художник, Нин!
Я хохотнула, но грустно.
Была художником. После худграфа два года в издательстве работала, потом замуж и Денис: зачем, мол, работать я всё прокормлю. А его мать добавила: приличные женщины дома, а не по конторам бегают.
И ты согласилась?
Да. Потому что думала: это и есть о тебе заботятся.
Света молча надевает пальто.
В шкафу у меня акварельные краски лежат, племянница оставила. И бумага где-то есть. Хочешь попробуй.
Зачем?
Потому что руки помнят. Попробуй, хуже не будет.
***
Краски нашлись в шкафу, среди детских вещей. Дешёвые, с белочкой на коробочке. Бумага в блокноте для акварели.
Я села на кухне, разложила всё. Смотрю на чистый лист и не знаю, за что взяться. Рука дрожит, краска ложится грязно. Сорвала три листа.
Потом плюнула: начала просто краску разводить. Без плана, без идеи. Просто цвет.
Через час двор за окном: мокрые деревья, серое небо. Я смотрю и понимаю: это я сделала. Не ужин, не чистая кухня. Я.
Вечером Света с работы вернулась, увидела рисунок:
Это ты рисовала?
Я… Только всё криво.
Живое зато! Настоящее. Как будто этот двор прямо здесь.
Я улыбнулась. Спрятала рисунок. Почемуто не выкинула.
***
В квартире Дениса Анатольевича тем временем тишины не было.
Первые три дня он ждал, что приду обратно. Куда мне? Денег нет, профессии нет. Но я не пришла.
На четвёртый день заметил, что в холодильнике пусто. Совсем. Стояла банка кефира да варенье. Поел ничего. Мама сидела на кухне, смотрит зло.
Поел?
Нет.
Я тоже. Ты хлеб из магазина не купил?
Нет времени было.
Значит, и сам не ел, и мне ничего не купил, съязвила она. До чего дожили…
Мама, сходи сама.
Пауза чуть ли не минута.
Мне семьдесят восемь. Хромаю, давление. Палка. И ты мне сама иди.
Мне некогда. Работал.
А Нина разве не работала? С утра до вечера. Ты её из дома выжил!
Я выжил? Сама ушла она!
Довёл!
Ты её каждый день тёрла! Плита грязная, борщ плохой!
Моё право замечания делать!
Мой дом!
Они в первый раз смотрели друг на друга по-настоящему без моего присутствия между ними.
Денис ушёл.
Валентина Фёдоровна осталась на кухне одна. Открыла холодильник, посмотрела на кефир. Закрыла. Села обратно.
В доме стало так тихо, что страшно.
***
В ноябре пошёл снег, уже три недели я у Светы. Потихоньку прихожу в себя, будто из тёмной тесной клетки на воздух выходишь.
Рисую каждый день. Купила нормальные краски. Света нашла объявление маленькая мастерская сдаётся недорого на Речной улице. Двадцать метров, огромное окно, дерево, облупленные стены.
Посмотрела поняла: моё.
Снимешь? спросила хозяйка, бабушка в вязаной шапке.
Сниму.
Денег совсем впритык, продала золотые серёжки, которые родители на свадьбу подарили. Жалко. Но подумала: на что мне такая память?
В мастерской пахнет маслом, старым деревом. По утрам открываю окно, вдыхая февральский мороз и запах речки. Ставлю бумагу, работаю. Иногда забываю поесть. Пишу всё: дворы, натюрморты, старый ботинок, яблоко, то, что есть. Получается всё лучше. Руки помнят.
В декабре звонит Света:
Нин, у нас в гостинице выставку местных художников делают. Я про тебя сказала. Представишь пару работ?
Света, да я только начала какой из меня художник.
Нина, перестань. Возьми хотя бы три работы.
Я долго сомневалась, потом согласилась.
***
На самой выставке я познакомилась с Василием Ивановичем. Он оказался случайно: приехал на сутки, но зашёл в холл посмотреть картины. Стоял напротив моей зимней работы скамейка, следы на снегу…
Я подошла, поправить рамку хотела, и слышу, как он сам себе бормочет:
Вот бывает: пришли, посидели, ушли.
Про следы? спрашиваю.
Он поворачивается, не смущается.
Да. Два человека пришли, и неясно, поссорились или нет.
Я когда рисовала думала один человек.
Один бы так не петлял по снегу, говорит серьёзно.
Потом мы разговаривали, наверное, минут двадцать. Выяснилось: он из Кременчуга, занимается ремонтом, сам вдовец, двое взрослых детей. Говорит немного, но слушает очень внимательно, не смотрит на телефон, не перебивает. Я давно такого отношения не помню.
Визитка есть? спрашивает на прощание.
Нет…
Тогда телефон?
Я дала.
Через три дня написал: «Здравствуйте, это Василий. Хотел бы купить картину со скамейкой, если ещё не продана».
Не была продана. Он приехал, забрал, спросил можно ещё посмотреть. Купил два маленьких двора.
Хорошо рисуете, сказал.
Долго не рисовала…
Почему?
Пожала плечами:
Такая жизнь.
Он кивнул, не стал расспрашивать.
***
В январе позвонил Денис. Я жила то у Светы, то в мастерской, документов на развод не подала, всё собиралась.
Он позвонил вечером, когда я писала новый натюрморт свеча и ветви ели.
Нина.
Да.
Как ты?
Нормально.
Пауза.
Мама болеет.
Жаль.
Может, приедешь? По дому помочь.
Я отставила кисть.
Денис, я больше не дома. Живу отдельно. Помогать не буду.
Ты ещё мне жена.
Временно.
Не надо так. Вернись.
Мы никогда не говорили, Денис, только ты и твоя мама. Я двадцать восемь лет слушала. Теперь не слушаю.
Всё ты преувеличиваешь.
Может быть, спокойно ответила я. Но возвращаться не буду.
Положила трубку. Странно не дрожали руки.
Это, наверное, для когото давно обычный сюжет: жена ушла. Но внутри всё казалось сложнее: всё время учишься заново ходить, дышать.
***
С деньгами туго, работы покупают редко, заказы нечасто. Иногда открытки, иногда пейзажи. Света помогла завести страницу в интернете, появились свои первые заказчики.
Жить возможно. Без излишеств, но мне всё кажется богатством.
Василий приезжал раз в пару недель: по делам, всегда кофе напьёмся у парка, поговорим. Он рассказывал про работу, про детей и внука. Я про свои акварели, про мастерскую. Ни разу не торопил меня и я удивлялась, как же понастоящему спокойно с такими людьми рядом.
Света, както призналась я, Василий чудесный человек. Это даже пугает.
А что тут страшного?
Я всегда ждала, что за добрым будет обязательно подвох.
Может, не у всех он за спиной?
Я долго думала. Потом сама написала Василию: «Хотите забежать в субботу? Новую работу хочу вам показать».
Пришёл, посмотрел. Потом пригласил на экскурсию в монастырь под Полтавой, зимой там красиво.
Я просто сказала: хочу.
***
О новостях из квартиры на Кировской слышала урывками: соседка Мария Павловна звонит говорят, мама Дениса мучает его каждый день, ругаются, шум по всему подъезду. Им было плохо не потому что без меня скучают, а потому что некому теперь сдерживать, гасить ссоры.
В феврале Валентину Фёдоровну увезли в больницу. Давление, сердце. Денис ходит хмурый, весь себя жалеет. Позвонить? думаю. Вспоминаю всё и не звоню. Достаточно от меня, хватит того, что я всю жизнь делала «как надо».
***
В марте оттаял снег, по рынку я шла за овощами хотела написать весенний базар, жизнь. И вдруг стою напротив Дениса.
Он тоже меня видит. Постарел. Серое лицо, ссутулившийся… Перекладывает пакет с руки на руку.
Как ты, Нина?
Хорошо.
Похудела…
Может быть.
Мама в больнице.
Жаль.
Ты не вернёшься?
Я посмотрела прямо.
Нет, Денис. Не вернусь.
Нам же надо как-то жить…
Тебе надо. Я уже живу.
Он не нашёлся что сказать. Я купила помидоры, зелень, пошла дальше.
Сердце било ровно. Вот она, настоящая победа: стоять и не бояться, не соглашаться на то, что навязывали всю жизнь. Просто освободиться.
***
Развод оформила в апреле. Всё сама, без адвокатов: документы, подписи и всё. Квартиру не делила. Свете казалось, глупо: можно бы судиться. А я сказала: мне жить надо, а не квартиру делить.
Деньги пригодились бы, ворчала Света.
Будут ещё. Уже мои.
К лету с Василием стали видеться часто: он в Кременчуге, у него маленький дом, сад со смородиной и старой яблоней. Первый раз приехала туда смотрю: яблоню кто-то посадил, она цветёт.
Моя жена посадила, просто говорит он. Восемь лет нет её, а яблоня цветёт.
А не страшно снова быть с человеком рядом? спросила я тихо.
Страшно. Но тебя бояться не хочу. И жить не хочу один.
Я рассмеялась впервые за долгое время.
***
Год спустя, в октябре, мы сидели у Василия на кухне. Он чтото чинил в шкафу, я кофе пила, делала наброски.
Нин, вдруг говорит, может, переедешь ко мне? Тут тебе просторно, мастерская тоже место найдётся…
Мне подумать надо, сказала я.
Думай сколько захочешь, не буду торопить.
Почему?
Потому что я всё равно жду тебя. И взрослого человека не торопят.
Я улыбнулась.
Хорошо, сказала я. Через пару дней переехала.
***
Так и живём. Я три раза в неделю езжу в мастерскую на Речной, пишу картины. В комнате в доме Василия, с окном на сад, делаю утренние этюды: свет, туман, яблоня.
Мои работы теперь иногда покупают не часто, но покупают. Без шума и амбиций, но своё, честное дело.
Про Дениса слышу от соседки редко: та и не выходит почти, он скучает, нанял помощницу. Работает, домой приходит хмурый. Я слушаю и не чувствую больше ничего кроме легкой усталой печали.
Теперь у меня другое небо. Тогда, казалось, его настроение моя погода. Его слово мой закон. Женское счастье изнутри казалось клеткой без замка: дверь держала только я сама.
А сейчас на небе снег большими хлопьями. В мастерской тепло чай, гул соседних радиаторов и работа.
Сегодня с утра позвонила Света.
Нин, привет! У меня для тебя есть новость: галерея в центре ищет художников для выставки, их устроила твоя страничка, просят перезвонить!
Я записала номер.
Свет, ну они же ожидают какогото профессионализма…
Ты пять лет назад не рисовала ничего. Теперь у тебя сотня работ. Позвони, просто поговори.
Я глянула на снег за окном. Двор белый-белый, как чистый лист.
Налила чай, взялась за кисти. Позвоню. Потом, когда закончу эту зиму
***
Вечером Василий приехал за мной.
Готова?
Ещё пять минут.
Он сел у стены, смотрит как работаю, не торопит. Я чувствую он просто рядом и мне спокойно.
Сложила кисти, закрыла краски:
Всё.
Красиво, кивнул на холст.
Снег самое трудное. Он кажется белым, а на самом деле синий, розовый, серый
Не думал, говорит серьёзно.
Потом выходим. Снег скрипит, воздух чистый-пречистый.
Нин, тебе звонили про выставку. Решила?
Хочу. Но страшно.
Чего?
Что скажут: не так, не то. Что я не художник.
Самое страшное ты уже пережила. Ты ушла оттуда, где двадцать восемь лет считала себя ничем. Теперь какая разница, что скажут?
Я остановилась, посмотрела на него.
Ты умеешь прямо по сути.
Я стараюсь.
Я смеялась. Он улыбнулся одним уголком губ.
Пойдём домой, сказал он. Холодно.
Мы шли по тёмной улице, в свете фонарей. Под ногами снег, а внутри тишина и тепло. Домой туда, где теперь понастоящему мой дом.
Вошли в прихожую. Я сняла сапоги, пошла на кухню. Всё знакомо: стол, два стула, окно в сад, мой блокнот с набросками. На развороте рисунок: мужчина с отвёрткой, женщина с чашкой чая, окно и сад за ним.
Остался только снег дорисовать.
Я взяла карандаш.
