Я тебя не ненавижу
А ведь ничего не изменилось
Василиса теребила край рукава тоненькой серой кофты, глядя сквозь мутное стекло, дрожавшее от шума мотора. За окном такси проплывали улицы Киева знакомые с детства, абсурдно узкие в этом нереальном сне, где дома будто клюквенные пряники, а люди идут задом наперёд, разговаривая друг с другом не голосом, а дыханием. Вот двор, где она с Ярославом каталась однажды на деревянной лошадке и теперь лошадка живая, тянет зелёное яблоко сквозь решётку забора.
Приехали, раздался хрипловатый голос водителя, но будто не здесь, а из-под земли под асфальтом, где бродят затерянные мысли и забытые чувства.
Такси остановилось у облупленного подъезда пятиэтажки на улице Воровского. Василиса машинально проверила, есть ли при ней телефон, достала двести гривен купюры, пахнущие солнцем и пылью и положила их на ладонь водителю, который сразу рассыпался в россыпь золотых монет, исчезающих при прикосновении. Дверь хлопнула, и она осталась втянута в вязкий воздух двора тот самый воздух с запахом багетной крошки из булочной, сырой бутылочной ржавчины, кошачьего меха и чего-то ещё, что всегда зовётся просто: «дом».
Из глубины снов сердце сщемило так, будто в груди зазвенела ложка в стакане и весёлое, и страшное ощущение. Она здесь только на пару дней «формально» помочь маме с бумагами, но тайна, что шуршит внутри неё, сильнее всех документов. Она хотела встретить Ярослава. Хотела и боялась не менялось это уже семь лет, хотя семь лет всё время превращались в странных белых птиц, которые не могли приземлиться ни в одну весеннюю лужу.
Друзья шептались в снах, в сообщениях и в лентах соцсетей: Ярослав купил квартиру на Виноградаре, перевёз маму, устроился начальником куда-то, чем-то занят. Каждый раз, стоило увидеть его имя, сердце, казалось, выскакивало в лающую собаку за забором памяти. Но мысли сами пугались, расплывались, превращались в снег в июле.
***
Утром, когда солнце выцеживало на подоконник мутную тень, Василиса решила идти в центр, словно не по улице, а по улиточной спирали чтобы разглядеть прошлое на свету. Шла неспеша, касаясь пальцем луж стеклянных витрин. Вот киоск, где она покупала «Весёлые картинки», теперь в окне пляшет пузатый кот с букетом подсолнухов. Вот лавочка, где в юности ели мороженое с Лидой, теперь на ней старик играет в шахматы вслепую сам с собой. Вот кафе, где однажды облила себя капучино, а вчерашний бариста теперь продавал облака в стаканчиках из фольги.
И именно в этот момент сон свернулся кольцом: она увидела его Ярослав шёл по противоположной стороне улицы, уносясь по тротуару немного над асфальтом, не дотрагиваясь ступнями. Скользнул взглядом по мутной витрине, не узнал её, хотя в эту секунду все витрины вдруг запотели. Она замерла внутри всё перевернулось так щемяще, что на миг она перестала существовать в пределах своего имени. Он ничуть не изменился только походка стала тише, а плечи чуть грузней, будто таскает за спиной мешок ночей без сна.
Без оглядки она рванулась через дорогу светофор мигнул красным, колёса крутнулись, кто-то крикнул за спиной не её голосом, но она почти летела, не помня тела, только пульс в ладонях.
Ярослав! выдохнула она, догнав его под остроконечной вывеской магазина, где продавали тени и кисель.
Голос сорвался не туда, исчез в расселине сна. Он обернулся, чуть моргнул ни жарких глаз, ни злой усмешки, только пустота, ровная как озеро в марте.
Василиса? спросил он спокойно, как будто называет чужую фамилию на похоронном звонке домофона.
Его ровный, ровесничий, пустой голос оказался сильней удара. Всё сдерживаемое семь долгих лет прорвалось слёзы катились лунками по щекам, не думая останавливаться, язык сам говорил, опережая мысли:
Ярослав, я виновата Я не должна была даже подходить, но я слова смешались, мысли как вода в решете, слёзы текли, пусть стыдно, пусть на глазах у всего сна. Я люблю тебя ещё! Прости пожалуйста, прости
Она говорила, как будто бежит под ливнем по пустому ночному Майдану. Руки сами обхватили его, вжались в тёплый, плотный бок чужой жизни, будто можно было списать семь лет на неудачно нажатую клавишу.
Он не отстранился дыхание задержалось где-то в области воротника. Мгновение плечи расслабились, руки чуть дрогнули, словно хотел обнять, почти-почти, но не обнял. Мгновение затихло жизнь могла бы развернуться к солнечной стороне, но он осторожно снял её руки, отстранил мягко, как отодвигают сковородку от выключенной плиты.
Иди отсюда, прошептал он так, как шепчут «молись» заблудившимся душам.
Его голос резал изнутри, не оставляя остатков. Затем, не взглянув, бросил ещё тише:
Ненавижу, будто комок стеклянных обид выскользнул между зубами.
Развернулся, исчез растворился в тонкой дымке улицы, где смешались мамы с молоком, собаки с бархатными ушами, дети, смеющиеся как старые сорванные провода. Всё жило, а она была пустой посудиной. Даже несуществующие прохожие смотрели косо, как на тех, кто разговаривает сам с собой.
Только звук его шагов остался, уходящий, глухой, вязкий, словно по мёрзлой муке. Всё больше становилось похоже на вечность, в которой она не существовала.
Василиса побрела к дому ноги были ватные, снежные, мысли как голос ветра, пустые. Когда она вошла в квартиру, её лицо было такое бледное и прозрачное, что мама только тихо вздохнула, притихла, пошла ставить чайник, а чайник запел старую заклинанную песню. В этом простом, тяжёлом, обыденном было что-то от возвращения к началу дня. Надежда тлела в янтарной чашке, а слова вырывались:
Он не простил прошептала она, сжимая край чашки, словно пытаясь выдавить из неё хоть немного тепла.
Мама села рядом, привычно погладила по плечу. Это движение было такое родное, что Василиса снова стала маленькой не женщиной, а испуганной девочкой.
Ты ведь знала это, негромко сказала мама, не упрекая, а будто читая надпись на замёрзшем стекле.
Знала Но надеялась, голос у Василисы стал тихим, но твёрдым, как у того, кто много раз утешал себя этой фразой. Глупо?
Не глупо Просто ты выбрала. Ты сделала ему больно. Он был как Кай в сказке, сердце его замёрзло от твоей снежной метели. После тебя ни одна Герда не могла его согреть.
Василиса глубоко вздохнула, уставилась в окно, где танцевал сон. Перед глазами семь лет назад: ей двадцать два, город похож на поле подсолнухов, будущее берестяной короб, куда можно положить всё, что захочешь, а Ярослав надёжный, как собака у ворот. Он не умел красиво говорить, но руками знал тысячу способов согреть.
Но Василиса хотела не мечтаний, а золота в ладони. Ярослав работал грузчиком, учился заочно, строил космические замки в воображении, а она хотела крепкого пола под ногами. И когда дядя позвал её в Киев работать бухгалтером, она поехала даже не думая, даже не прощаясь до конца.
А там возник Иларион словно призрачный купец из другого яруса сна. Высокий, седой, в два раза старше, с синей сигаретой в зубах. Он появился на странном корпоративе в офисе, где на стенах висели акварели с изображением одуванчиков, которые никогда не рассыплются. Сначала он дарил букеты ромашек, приглашал в рестораны на берегу Днепра, где официанты были одеты в костюмы шахматных коней.
Потом подарки: не золото, а вещи из другого измерения шарф с запахом дождя, брошь из крыла жаворонка, туфли, оставляющие следы-руны на лестнице. С Иларионом всё было легко, будто ты сидишь не за столом, а на огромной воздушной подушке, и нельзя упасть.
Поначалу стыдилась, долго не брала ничего, но реальность затянула в сахарную вату вечной весенней ярмарки: ужины с шампанским, новые платья, даже меланхоличные подарки всё шептало: «Ты достойна жизни без боли». В какой-то момент Василиса даже перестала вспоминать о Ярославе, он стал её личной неудачей, чем-то ненужным и смешным.
Когда приехала домой через пару лет не для встречи, а чтобы показать всем, на что теперь способна, выбрала то самое кафе на Крещатике, где Ярослав любил кофе с ванилью. Села у окна, рядом Иларион, на руке тяжелый браслет с сапфиром, в волосах гребень-перо. Когда Ярослав зашёл, Василиса специально громко рассмеялась, повернулась, чтобы он увидел её В его взгляде чужой человек, испуганный, растерянный, но она выдержала этот взгляд до конца.
Это казалось победой и тут же стало пустотой. После того вечера одежда села как чужая, смех стал звенеть, а кольцо с пальца вдруг исчезло. Она исчезла из кафе последней, и долго смотрела в окно. Всё было не её.
***
Падение было медленным Иларион вдруг охладел, перестал присылать цветы, превращаясь в автоматическую подставку для зонтрии. Вместо нежных слов острая ирония, вместо поддержки замечания: «Может, стоит поработать над дикцией?», «Платье устарело». Встречались всё реже, он растворялся в облаке белых машин, а Василиса слушала, как тикает чей-то невидимый будильник.
Она оправдывала его: «Такой бизнес, наверное много стресса». Уговаривала себя, что это просто временно, но всё становилось всё более бесполезным она была очередной игрушкой, а когда игрушка надоедает, она просто исчезает в комоде.
Дорогие платья стали напоминать хрупкие коробочки с прошлогодним снегом, украшения казались чужими гирляндами, а духи запахом чужого чердака. Приходило осознание Ярослав, с его простыми словами, работой и планами, был единственным, кто держал её за руку не потому что так надо, а потому что любил.
Вечерами она сидела у окна и вдруг представляла, как могла бы быть счастлива, если бы Мысли о нём норовили пробиться сквозь любые шумы: его грубоватые пальцы, тихий смех, бабочка на шее. Даже его молчание было теплее любого подаренного Иларионом янтаря.
***
На третий день этого зыбкого пребывания в Киеве Василиса отправилась в парк, где когда-то гуляла с Ярославом. Скамейка под клёном стояла всё так же, только теперь на ней вытянулась худая собака в очках. Она вслух прочла слова о счастье, которые когда-то произнёс Ярослав «Дом надо, чтоб солнце тянулось в окно» и в этот момент тень прошла мимо.
Василиса? вдруг услышала она, и это был Артём их с Ярославом друг, теперь с лицом из картона и голосом, похожим на воду.
Они присели на скрипучую лавку, и Артём делился снами, в которых ничего не менялось, кроме его мест работы и цвета обуви. Потом спросил:
Видела Ярослава?
Василиса опустила взгляд на мокрое пятно листа мир снова оказался хрупким, как пасхальное яйцо.
Видела выдохнула она. Он не хочет меня знать. Он меня ненавидит.
Артём вздохнул ветерком долго смотрел вдаль, где золотые листья летели парами:
Ты просто исчезла. Для Ярослава это было как будто дождь заливает костёр всё пропало.
Василиса кивнула, чувствуя, что в ней разрастается корка бессилия.
Я виновата, произнесла она почти шёпотом.
Артём не стал читать нотаций, только мягко продолжил:
Он пытался забыть тебя, но не смог. С другими не получилось, он как будто стал полупрозрачным. После вашего «случайного» появления был вообще словно сломанный. Вчера напился, мне звонил. Никогда так не напивался.
И снова тишина. Василиса хотела объяснить, но знала, что это только расколупает рану.
Я не хочу, чтобы он прощал меня. Я хотела бы только, чтобы он знал: я каждый день жалею. Просто не могу иначе.
Артём посмотрел на неё спокойно:
Не тревожь его больше. Больше не возвращайся. Ты только боль причиняешь. Иногда, чтобы отпустить, лучше исчезнуть совсем.
Василиса промолчала, сжав кулаки поняла, что это правда. Оставалось только дыхание ветра и смех чужих детей.
***
Вечер в доме мамы затянулся длинной нитью. Окна светились огнями, которые строили в воздухе мерцающий мост из её печали к чужим надеждам. Василиса смотрела, как могли бы быть вместе первая аренда однокомнатной, Ярослав, строящий бизнес, их выдуманные радости. Всё это исчезло как запах настоящего хлеба в заброшенной булочной.
Утром она медленно собрала чемодан. Мама долго смотрела на неё из дверей, в глазах лёгкая печаль, похожая на тающий лёд.
Береги себя сказала мама, обнимая дочерь ладонями, пахнущими навсегда.
На вокзале Василиса купила билет до Москвы, думая, что два дня в поезде, среди чужих снов, смоют остатки бессилия.
Поезд шёл сквозь морок за окном мелькали кварталы, где она жила когда-то, дом с облупленной стеной, ларёк с багетами, старуха с двумя воробьями на плече. Всё исчезало растворялось в зыбком времени. Где-то там, среди этих улиц, остался человек, которого она бросила и больше не сможет вернуть.
***
Прошло полгода. Василиса снова в Москве, работает, ходит в магазин за чёрным хлебом, встречается с друзьями в кофейнях. Жизнь будто идёт своим чередом, но внутри изменилось многое она больше не убегает от себя, не прячет память за дорогими подарками, не вырывает себя из прошлого: теперь просто учится дышать, принимая ошибку навсегда.
Однажды вечером, когда на кухне у Василисы пахло тушёной гречкой и подсвистывал чайник, телефон тихо глухо пискнул. Она вытерла ладони, посмотрела на экран незнакомый номер, одна короткая строка:
«Я тебя не ненавижу. Но и простить не могу».
Василиса села на пол, сжав телефон ладонями, сердце выскочило в воробья и затихло. Она не знала, что значит это сообщение: прощение или прощай, надежда или уже конец.
Но впервые за долгое время вдруг стало чуть легче хоть на крошечный вдох. Где-то там, за сотнями железнодорожных верст, был кто-то, кто помнил её, пусть как осколок прошлого, как старую песню, но всё-таки помнил. И эта тонкая, едва тянущаяся нить судьбы пусть зыбкая, но не оборвалась окончательно.
Василиса невесело улыбнулась сквозь слёзы. Не конец? Не важно. Главное: память живёт, значит, жизнь продолжается.
И этого сейчас достаточно.
