Без права на слабость
«Приезжай, прошу Я в больнице».
Это сообщение от Альбины, пришедшее мне минут тридцать назад, не даёт покоя до сих пор. Я, Маша Кузьмина, дрожащими руками натягиваю свою старую зимнюю куртку прямо поверх любимого домашнего свитера да какая сейчас разница, как я выгляжу? Плевать на зеркало и на волосы, всё внимание поглощено тревогой за подругу. Ключи, телефон, карточка «Мир» хватай и беги. Пока спускалась по лестнице, чуть не навернулась, так спешила.
Дорога из моего дома на Маяковке до областной клинической в этот раз показалась адски длинной, будто я ехала не троллейбусом по Москве, а через всю Россию. Каждый светофор пыжится подольше держать красный, троллейбус то тормозит, то набирает ход, а люди попутные какие-то медленные и вялые. Уже на автомате проверяю телефон может, Альбина еще что-то напишет а он молчит, словно тоже застыл. Мысленно перебираю: «Что с ней случилось? Насколько серьезно? Почему больница?» Всё врастает в тягостный ком в груди. Я даже не помню, как оказалась уже на территории больницы, на холодном ветру, промчалась по закоулкам к нужному отделению.
Палата подруги нашлась быстро. Я зашла тихо, осторожно, будто боялась расплескать хрупкое спокойствие, поддерживаемое в этом месте. Альбина лежала на узкой койке у окна, волосы спутались, взгляд пустой, будто она смотрит сквозь потолок и не видит ничего, кроме своих мыслей. Обычно она следила за собой, всегда аккуратная, а теперь бледная, с тенью под глазами, и слёзы, кажется, только что высохли на щеках. Сердце сжалось от жалости и тревоги.
Я присела рядом, стараясь не шуметь, даже голос сам собой стал тише:
Альбина, что случилось?
Подруга повернула голову, её глаза совершенно сухие и усталые. Такая тоска, что я сразу отодвинула прочь все свои возможные догадки и страхи, потянулась за её кистью крепко, как зонтик в бурю.
Он ушёл, выдохнула Альбина. Она так вжалась в край простыни, что костяшки стали белыми, Просто ушёл Сказал, больше не может. Собрал вещи и всё.
Кто Илья? у меня всё внутри похолодело. Илья Лебедев был для неё всем. Неужели? Я почти не отдавая себе отчёта, взяла её за руку.
Она кивнула.
И тут по её щеке неспешно скатилась одинокая слеза. Не вытирает. Словно и сил нет.
Я растерялась. Какие подобрать слова? Как утешить? Такой ушёл человек, который сам первым говорил о семье, о детях
Настенные часы тихонько тикали, заполняя тишину. Альбина дрожала, но старалась держаться. Потом она подняла руки к лицу и прикрылась ладонями. Такая усталость в каждом движении. Просто невозможно смотреть.
Прошло сколько-то минут. Мне было страшно вдруг она сейчас совсем сломается Наконец дрожь прошла, Альбина смахнула слёзы и посмотрела, вымученно, но уже собранно.
А причина?.. осторожно спросила я, еле слышно.
Улыбка горькая, совсем без юмора.
Дети, едва слышно вздохнула она. Он говорит, «устал от жизни с малышами, устал не спать ночами, устал, что всегда надо заботиться о ком-то». Представляешь, Машка? Он ведь сам меня уговаривал, сколько лет пытались Да сколько всего мы с ним прошли, всё ради детей!
Дальше Альбина сбилась, замолчала, но я всё понимала и без слов; взглядом её не отпускала.
Мы же семь лет к этому шли восемь попыток, столько страха, столько надежды! срывается у неё. Я думала, всё выдержу рядом с ним, она тяжело вздохнула. Думала, если так боролись, ему не придёт в голову вот так всё перечеркнуть.
За окном сгущаются сумерки, в палате становится прохладнее. Альбина говорит почти шёпотом: «Всё это неужели ради того, чтобы уйти?» И я крепко держу её ладонь.
*
В памяти всплыли первые дни знакомства Альбины и Ильи. Вроде бы и банально встретились на дне рождения у общей подруги на Кутузовском. Веселились, смеялись, он в тот вечер как-то сразу к ней подошёл, разговорились легко, будто знакомы сто лет. Его охотно слушали, она искрилась, много и счастливо смеялась. Потом он проводил её домой, болтали о работе, о детях, мечтах, о том, что когда-нибудь поедут на Байкал. Через три месяца уже въехали в съёмную двушку на Маросейке. Её косметика на его полке, его бутылка воды в её холодильнике. Через полгода свадьба теплая, в кругу близких, безо всяких лишних понтов.
Потом был первый год, самый легкий и свободный. Она работала архитектором, он пробивался вверх в московском IT. Жили с юмором, ездили в Суздаль и Самару, летом в Питер, зимой на лыжи в Карелию.
Потом решили заведут детей. Легко же: любовь, стабильность, дом. Только вот не получалось.
Год пытались, второй Потом врачи, бесконечные анализы, больницы, нового ничего не говорят: «Всё в порядке, не волнуйтесь, попробуйте ещё». Всё пробовали. Поддерживали друг друга. Однажды радость: беременна! Врач подтверждает, но через пару недель больница. Я помню, как Альбина рассказывала: никогда не забудет пустоту в глазах того доктора на УЗИ, руку Ильи, сжавшую её так сильно, что синяки остались.
Снова обследования. Дальше новая попытка и снова срыв на малом сроке. Альбина замкнулась, Илья старался держать её на плаву. Спасибо ему, бывало, ей только чай нальёт или обнимет молча и становится легче.
Потом диагноз: «бесплодие». Слово это они не принимали, на консультации шли как на экзамен, держась за руки. Решились на ЭКО. Раз попытка, два, три, потом ещё Никто из них не бросал. Они с надеждой смотрели на каждую полоску теста, на каждый анализ. Срывы Слёзы Но всё равно шли вперёд.
Этот круг, казалось, никогда не оборвётся. У Альбины дневник весь исписан какого числа какой укол, какой тест, какой результат. Часто она просто в ванной плакала, Илья стучался, тихо ждал за дверью. Потом он обнимал её, вытирал слёзы, шептал: «Ещё чуть-чуть, пожалуйста»
Восьмая попытка стала последней. Уже не верили почти, просто делали всё, что говорили доктора. А потом положительный тест. И сразу двойня. Когда на первом УЗИ увидели два бьющихся сердечка, они оба плакали навзрыд. Запомнилось: «Это чудо», сказала Альбина, будто не себе, а миру.
*
Так всё хорошо начиналось. А через пару лет после рождения двойняшек всё вдруг полетело в тартарары. В тот вечер муж задержался на работе. Альбина укладывала малышей, пела им колыбельную, веяло детским молоком и чистотой такая московская идиллия, которую себе рисовала ещё девочкой. Илья пришёл домой поздно, она ждала, что хоть заглянет улыбнётся или поцелует малышей. Он же просто замер в проходе, как чужой.
Я ухожу, сказал, даже не смотря в глаза.
У неё всё оборвалось. Младшего аккуратно положила в кроватку, смотрит на мужа: «Что значит уходишь?!»
Он повторяет: «Не могу. Сил нет. Больше не хочу ни бессонных ночей, ни этого шума».
Альбина попыталась держаться: «Мы же вместе всё начинали! Всё проходили рука об руку»
Он только молчал, избегал её взгляда.
А дети? А семья? Ты сам мечтал об этом.
Не могу, горько, устало, будто оправдывается сам перед собой.
Ты просто бросаешь нас?…
Он развёл руками, потом коротко, предельно спокойно: «Мне нужно время. Я не могу так больше. Не знаю, вернусь ли».
Он ушёл. Без скандалов и хлопков дверью. Просто ушёл, как будто так и нужно. Квартира опустела, тишина стала серой и липкой, только стрелки часов и дыхание спящих малышей Казалось ещё немного, и остановится всё вокруг.
Альбина металась по комнате, пыталась делать что-то по привычке поправить занавеску, проверить, тепло ли у детей руки Но всё было чужое. Села на пол у детских кроваток они спят, сопят, ничего не понимают ещё. Только теперь она осталась с ними одна одна среди забот, страхов, новых ночей без сна и права на слабость.
Слёзы текли сами, не сдерживала, не вытирала, позволила себе, впервые за много лет, вот так слабость плакать на взаперти, чтобы никто-никто не видел.
*
Потом был этот больничный эпизод. Альбина сидела на подоконнике, смотрела, как снег кружится над Тверской а в голове те же слова Ильи перед уходом, щемящие раз за разом в самое сердце: «Я не могу». Я просто села рядом, молча, только обняла и ведь авторитет мой нужен был ей, как воздух. Даже когда слов уже не осталось.
Я не знаю, как справлюсь, прошептала Альбина, но должна Ради них.
В её голосе не было героизма только усталое, упрямое «надо».
Я крепко держу её за руку, просто присутствую сколько бы бед вокруг ни навалилось, рядом буду, поддержу. Ведь от этого никуда.
*
Через пару дней без стука, как у себя дома, заявилась к Альбине мать Ильи. Ставит магазина пакет с мандаринами на тумбочку, взгляд холодный, слова как по нотам:
Ну что, устроилась Андрей всегда был человеком со своими привычками. А тут двое детей, шум, усталость Ты ведь понимаешь: это было неизбежно!
Удивительно столько лет была свекровью, звонила, поздравляла с праздниками, а сейчас говорит, как чужой.
Он оставит вам свою долю квартиры, объясняет она, не садясь. По сути, алименты на много лет.
Я смотрю, как в Альбине будто что-то ломается, но держится! Голос ровный:
Значит, просто расплатиться за неготовность быть отцом?…
Не остри! голос матери становится жёстче. Он не бросает ответственности, помогает, как может. Но не хочет быть папой.
И вы с этим смирились? тихо говорит Альбина. Просто взять и уйти?
Это жизнь. Советую привыкнуть, отчеканила свекровь. Не звони, не скандаль, не препятствуй разводу, или вообще без помощи останешься.
В этот момент в палате становится совсем холодно. И угрозы эти слышу я тоже, хотя адресованы не мне. Альбина не позволяет себе сломаться, смотрит прямо:
А детей он не заберёт. Квартира? Пусть Но детей никогда.
Я вижу тоже, что в глазах у неё теперь только решимость. Теперь никто её не сломает.
*
Когда после ухода свекрови я вернулась, Альбина села ровно, глаза сухие, но в них сталь. Она говорит мне:
Я выстояла больше, чем кто-то мог предположить. Билась столько лет за своих малышей теперь точно не сдамся. Пусть хоть чем размахивают! Ради этих двух маленьких я моргну всем угрозам. Ведь я мать.
Я сжимаю ей руку.
Ты не одна. Теперь никогда. Вместе справимся.
Её взгляд светлый и твёрдый. Она знает, теперь даже после отчаяния придёт утро. Она сильнее всей этой боли, всех разговоров, всех холодных правил взрослых людей. Потому что у неё есть главное свои дети. И ничто и никто не сможет отнять это у неё.
Впереди еще не одна бессонная ночь, усталость, тревоги. Но она каждый раз будет вставать и идти дальше. Потому что так устроены мы, русские женщины падать, подниматься, не сдаваться. Потому что больше некому.
