Запасной аэродром
Ты меня слышишь? голос у него был слабый, с оттенком вины. Почти. Люба, я говорю, вообще ты меня слышишь?
Я слышал. Всегда слышал, несмотря ни на что. Даже когда он молчал неделями, даже когда пропадал, оставляя после себя лёгкий намёк на своё присутствие: запах чёрного чая с бергамотом, след от кружки с надписью «Калуга город космоса» на письменном столе, чуть сдвинутый стул у окна моего дома в Ярославле.
Слышу, Борис.
Тогда почему никак не отвечаешь?
Думаю.
Он тяжело вдохнул. Этот вздох я знал наизусть с присвистом и какой-то утратой в голосе. Боря всегда так вздыхал, когда хотел поддержки, но просить не умел.
Некуда больше, выдохнул. Понимаешь? Совсем некуда.
Я стоял у окна, смотрел на улицу: март, грязный снег вдоль тротуаров, вороны на карнизе, женщина в старой шапке, устраивающая коляску у сугроба. Обычный, серый, российский март. А внутри будто что-то переворачивалось сухо и медленно как страница в любимой книге, как замок в двери.
Заходи, сказал я.
Всё. Три коротких слога. И всё началось по-новой.
Борису было пятьдесят четыре, мне пятьдесят два. Знакомы всю жизнь: когда он носил рыжие клеши, считая это признаком стиля, а я ещё жил с длинными волосами и думал, что незаметность хорошее свойство. Познакомились у приятеля в Туле за столом с дешёвой креплёнкой и нечитанными всеми романами. Боря был тогда громким, хохотал на всю кухню, размахивал руками, однажды смахнул чью-то хлебницу. Я собирал крошки и думал: вот кто заполняет пространство до краёв.
Я был другой замкнутее, один из тех, кого не замечают сразу, но потом с трудом отпускают из памяти. Мне хотелось так думать.
Он сразу влюбился. Но не в меня в Оксану. И это было неизбежно, как весенний ледоход. Яркая, шумная, Оксана умела войти в комнату так, что все тут же отворачивались от своих разговоров. Меня с нею можно было сравнить, как акварель с полотном художника по лаку. Не хуже просто совсем другая.
Сошлись Оксана и Боря мгновенно, и так же яростно ссорились. Я, как третий, всегда был где-то рядом. Они расходились и сходились снова и снова. Скандалы, хлопанье дверями. Борис уходил. Возвращался.
А между этими волнами был я.
Впервые Боря пришёл ко мне после их крупной размолвки. Мне было тридцать четыре, ему тридцать шесть. Позвонил почти ночью, голос севший: можно зайти? Конечно, говорю. Заварил чай с мелиссой, что-то простое из еды и сидел, слушал его до двух ночи. Мне это, в общем, нравилось я умел слушать. Ночью он заснул на диване, утром выпил кофе и ушёл. Через месяц опять у Оксаны.
Я не обижался. Просто убрал за ним плед, постирал, положил обратно. Жил дальше.
Так повторялось снова и снова. Раз, два, десять. Я сбился со счёта. После ссор он приходил иногда на вечер, иногда с ночевкой. Пили чай, разговаривали, он приходил в себя уходил. К Оксане. И опять.
Любовью я это не называл и не хотел называть. Но когда в дверь звонили, у меня внутри сжималось что-то горячее. Вот он. Живой, настоящий. Мой. Пусть очень ненадолго, но мой.
Диспетчерская вышка думал я о себе. Самолёты приземляются, дозаправляются, снова улетают. А вышка тут же, всегда готов.
В этот раз Борис пришёл в конце марта с большой спортивной сумкой на ремне, синей, с белой облезлой надписью. Мне всё сразу стало ясно: не на сутки, не на двое.
Надолго? спросил я в прихожей.
Не знаю, честно ответил он. Боря умел хотя бы не врать мне в глаза. Может, неделя. А там видно будет.
Хорошо. Кипячу чайник.
Заварил мелиссу, достал посуду. Он занял своё место на кухне, у окна, спиной к старому холодильнику. Передал ему чашку, смотрю вот опять. Не радость, не печаль что-то между. Тепло и немного тоскливо.
Совсем плохо? спросил я.
Хуже некуда. Она сказала: устала. Что так жить нельзя, только друг друга гробим.
А ты?
Молча взял сумку. Ушёл.
Я помолчал, слушая, как с крыши капает. Мерно, как метроном.
Люба, посмотрел на меня вдруг. Ты рад?
Рад, признался. Это была правда. Горькая, но правда.
Первые дни было странно не плохо, но неуютно. Я жил один, в своём ритме: кофе в семь, полчаса у книги, потом работа, возвращался вечером, что-то готовил, звонил другу Мите утром всё то же. Вечером ложился в одиннадцать.
С Борей ритм ломался. Он вставал позже, болтал за завтраком, когда я мысленно уже был на расчётах. Забирал ванну, оставлял всё как попало. Вечером включал «Европу плюс» на всю окрестность.
Но было и другое. Вечерами мы сидели вместе на кухне, спорили о новых фильмах, я готовил свою любимую картошку в духовке, Боря нахваливал, что ничего вкуснее не ел. Ходили по воскресеньям на рынок он тащил авоську, и мне казалось: вот, так должно быть.
Неделя, другая, месяц Лёг я как-то ночью, слушал его дыхание за стенкой и подумал: может, это и есть настоящее? Не молодёжь уже, оба знали одиночество, друг друга знали как облупленных. Может, счастье и есть вот такое мирное, тихое, как старый саратовский дом.
Однажды сказал об этом Митяю за стаканом пива. Тот минуту подумал и говорит:
Чувствуешь себя счастливым сейчас? Не когда-нибудь, а вот прямо сейчас?
Я задумался. Не чтобы выкрутиться а по-настоящему.
Да, ответил. Да, сейчас да.
Живи этим, отозвался Митяй.
Я пытался.
Прожили четыре месяца. Апрель, май, июнь, июль. Помню по дням: как сирень цвела под окном, как однажды чуть не пересорились из-за телевизора, потом Боря признал вину, и стало легко. Как в субботу остались дома, он скрутил что-то с балконом, я читал, и в тишине было спокойное «мы».
Я думал теперь во множественном числе «поедем», «нам надо». Боря тоже менялся: меньше говорил об Оксане, смотрел с новым теплом, будто не жалел теперь, не благодарил, а признавал общее.
Ключи попросил запасные. Я пошёл, сделал копию, отдал. Маленькая железка, а внутри словно солнце.
В июле, спустя две недели, звонок.
Я был на кухне, он в комнате, телефон его зазвонил на весь дом. Всё затихло. Я вышел: стоит, белый, трубка в руке.
Боря?
Оксана. Проблемы Нужна ей помощь.
Одно слово. Оксана.
Понял, сказал я.
Люба
Иди.
Я хочу объяснить
Не надо. Я всё понимаю. Иди.
Постоял, потом в прихожую, за сумкой, синяя отдыхала в углу всё это время.
Позвоню, бросил у двери.
Хорошо, пробубнил я.
Дверь хлопнула. Щёлкнул замок. Я остался.
Три дня не плакал. Казалось, так и будет дальше: как будто из пустого шкафа вынули старый матрас пусто, но не больно.
На работе держался. Вёл бухгалтерию в небольшом строительном тресте цифры не спрашивают, как ты.
На четвёртый день сварил свою картошку с укропом, съел и стало невыносимо хорошо. Пошли слёзы. За тарелкой, в одиночестве. Вымывался, чай допил и лег спать.
Митя приехал на следующий день, без предупреждения, с пакетом чёрного хлеба и колбасой.
Рассказывай, сказал.
А нечего, ответил. Всё знаешь.
Ты ждать будешь?
Нет, вырвалось неожиданно легко.
Серьёзно?
Я устал ждать. Ждал всю жизнь. Когда он придёт. Когда выберет. А выбор это не про меня. Я просто всегда был запасным аэродромом у него. Полоса свободна, огни горят, садись. Но теперь больше не хочу.
Долго молчали.
В августе наступила какая-то чужая пустота, не тёмная, а просто нейтральная. Я ходил на работу, читал, гулял вечерами по Волге, пока не замёрзну.
Однажды встретил своё отражение в витрине: мужчина в светлом плаще, не молодой, но и не старик, с усталостью. Подумал: чего ты сам хочешь? Не он, не Оксана. Ты сам. Не нашёл ответа. Но сам вопрос был новым.
В сентябре переставил мебель в квартире: диван не там стоял, шкаф мешал свету. Передвинул, сразу стало просторнее. И подумал: чего боялся раньше? А сейчас никого не боюсь.
В октябре записался на курсы итальянского. Давно хотел, да всё не до того. В группе нас было шестеро молодёжь, пара женщин, моя ровесница Ира, с которой потом иногда пили чай в соседней пельменной. Преподаватель Артём весёлый, заставлял нас петь смешные песни по-итальянски. Я смеялся как мальчишка.
Митя удивился:
Итальянский? А зачем?
Хочу, ответил я. Просто захотелось.
Честно, понравилось делать что-то только свое.
Один раз увидел в интернете фото Генуи обычная улочка, рынок, старик на скамейке с газетой, рыжий кот. Захотел туда, не туристом, а пожить немного. Достал блокнот, пишу: «Генуя. Весна». Повесил на холодильник.
В ноябре купил абонемент в бассейн. Плавал по утрам, голову чистил от мыслей. Понравилось.
Иногда вспоминал Борю. Не злым словом, просто иногда. Как на старое фото смотришь: узнаёшь себя, но уже будто чужой.
Новый год Митя позвал со своими. Согласился, познакомился с новыми людьми, встретил полночь в компании, и вдруг почувствовал лёгкость, вместо привычного груза.
Январь, февраль. Плавал, читал, убрал на антресолях старый, протёртый плед тот, на котором Боря спал. Положил в мешок для детдома.
Март опять подкрался. Год прошёл с того звонка. Пил кофе у окна, смотрел мартовскую улицу и вдруг заметил, что совсем не старый.
Позвонил в субботу: Боря, полдень.
Люба, привет
Привет.
Можно встретиться?
Давай, через двадцать минут, но не у меня около дома.
Он ошеломлённо замолчал.
Я оделся, вышел. Стоял, ожидая, возле старого дуба.
Я плохо, сказал Боря. Оксана ушла, бизнес прогорел, никого нет. Только ты у меня был реальным.
Боря, перебил я. Всё, что у нас было, останется, но больше не повторится. Ты был у меня запасным аэродромом, а теперь я полосу закрыл. Не со зла. Просто больше не хочу быть запасным вариантом для никого.
Он смотрел в упор, усталый, с надеждой.
Можно дать мне шанс? Я правда поменялся
Видишь ли, дело не в тебе. А во мне. Я тоже изменился. Я нашёл себя. Я иду своим маршрутом. Ты хороший человек, Боря. Очень. Но мне нужен не пассажир, а свой путь. У меня теперь планы: Генуя, курсы, книги, бассейн, жизнь.
Ты счастлив?
Я подумал не для галочки, а честно.
Да, сейчас да.
Тогда не буду мешать.
Спасибо, ответил я.
Мы разошлись у того дуба. Он не оглянулся.
Я вернулся домой, сделал крепкий чай с мятой новая привычка. На блокноте на холодильнике дописал: «Апрель». Осталось всего ничего.
***
Всё это не случилось сразу. Прошла весна, лето, осень, год, когда менял многое в жизни чуть-чуть, день за днём. Переставил мебель стало просторнее в доме и в душе. Купил новые занавески утром свет от них был золотой. Купил билеты на самолёт в Италию, в Геную, сам себе.
Я не ждал, не ждал больше, что кто-то прилетит, позвонит, выберет. Сам себе дал разрешение лететь.
Когда-то я был запасным аэродромом. Теперь я пилот.
***
За окном шёл конец марта. Я пил чай в своей белой кружке. Вышел на балкон, вдохнул воздух с горчинкой весны.
Впереди новые города, дороги, новые встречи и кто знает может, совсем другая любовь. А пока у меня есть я.
Жду не звонков жду самолёт, который скоро отправится из Москвы в Геную.
Понимаю теперь: чтобы жить, не обязательно кем-то быть для кого-то. Можно быть собой. И это вдруг стало очень важно и очень просто.
Аэродром закрыт.
Взлёт разрешён.
(Записано в марте. Люба.)Я ещё немного постоял, ощущая, как мартовский ветер стучит в открытое окно и тихо колышет занавеску. Казалось, вот-вот ворвётся что-то новое, тёплое, свежее, ещё не знакомое мне самой. Незнакомый маршрут, где я наконец, и пульт управления, и пассажир, и вышка.
Телефон сообщил: «Ваш рейс подтверждён. Генуя, 7 апреля. Счастливого пути!» Я улыбнулся сам себе, будто получил несказанно важную новость.
Соберу чемодан. Возьму две книги, фотографию с Волгой для талисмана, куплю утром апельсины на дорогу. Закрою дверь тихо, без печали. За спиной останется всё, что было, впереди полоса, свободная для тех, кто и сам умеет летать. Я больше не размещаюсь на запасном аэродроме. Здесь только вылеты по собственному расписанию.
В городе уже пахло талым снегом и чем-то новым, как пахнут первые перемены. Сердце работало ровно и спокойно, а на душе ловил, как птицы в марте, лёгкий звон счастья моего, настоящего.
Я посмотрел на Геную на фото, прислонил лоб к стеклу, рассмеялся тихо, по-детски. Потому что впервые за много лет знал, что всё только начинается.
Занавеска за спиной затрепетала а я вздохнул полной грудью, как человек, у которого нет причин оглядываться назад.
И шагнул навстречу весне.
