Я мыла посуду на своей уютной кухне в Твери, когда влетает мой супруг с лицом героя фильма про разведчиков и сразу в атаку:
Почему ты, Марина, наговорила маме про деньги?!
Вот бы для таких случаев продавали спасательные жилеты можно было бы нырнуть из этой ситуации прямо под мойку, рядом с картошкой. Но нет, приходится стоять и слушать бурю в стакане воды.
Я вытаращилась на Володю, слепила максимально невинное лицо.
Ты о чём вообще, Вов? Я только тарелку домываю…
Не притворяйся! Мама сказала, что ты сняла крупную сумму с нашей карты! Объясни сейчас же!
Ну ясно включилась программа Детектор Лжи: Семейная Версия. Я чинно выключаю воду, снимаю резиновые перчатки как раз свои любимые, жёлтые, такие оптимистично-колхозные и складываю их на край раковины.
Вова, какие деньги? С нашей карты?
Конечно, с нашей! Мама говорит, ты что-то куда-то перевела. Быстро, откуда и куда?!
Вова стоит посреди кухни, утюгом выправленную с утра рубашку уже измял от бурных жестов, а я мысленно считаю до десяти. Такой спектакль бывает у нас не впервые благо Вова страсть как любит волнение. Во мне просыпается внутренний дзен-буддист.
Я ничего не переводила, Вова. Ну честно. Может, мама что-то напутала? Или сама что-то себе придумала?
Мама ничего не путает! категорически.
Вообще-то путают все! Даже самые лучшие мамы.
Не смей на неё наговаривать! Сама сказала видела выписку!
Выписку? Ты что, и выписку ей показывал? тут меня, признаюсь, чуть накрыло.
Вова на секунду замялся, но потом признался как на допросе в милиции:
Я ничего не показывал, но рассказал ей кое-что… совсем немного! И тут мама…
Вот тут я и поняла, откуда приключения на одно место у нашей семьи. Папа ведь недавно машину покупал, Жигули пятисотого года рождения, сочная такая, прямо наш семейный стиль: надёжно и не стыдно припарковаться у Пятёрочки. Папа вечно боится этих ваших переводов и карт, наличные не обманут, говорит. Я взяла у него наличку, закинула себе на карту и оплатила продавцу машину. Вот вам и операция по переводу средств.
Вова, папа месяц назад купил Жигули. Наличку мне вручил, а я закинула себе на карту и перевела продавцу. Его деньги. Всё честно, как в Гарантии наших встреч без купюр.
Вова на секунду завис, но не сдаётся.
А ты мне почему не сказала?
Потому что это были папины деньги! Что мне, прям с отчётом к тебе идти за каждый шаг отца? Или строгий внутренний регламент семьи Романовых?
Через нашу карту чужие деньги пропускать нельзя!
Папа не чужой. Твой тесть и мой родненький папа!
Да хоть дедушка Ленин! Семейная казна вещь святая!
Тут я решила отойти к раковине, чтоб не нервничать. За окном светит солнце над Волгой, жизнь хороша, а ты стоишь, как будто тебя наводит следователь из особого отдела.
Если честно, Вова, не нравится мне, когда твоя мама знает про наши деньги даже больше, чем я. У нас с тобой отдельная жизнь. Ну вот зачем ей знать такие детали?
Ты просто её не любишь!
Ты мне сейчас это всерьёз? спрашиваю спокойно, без слёз, без трагедии, как представитель профсоюза учителей.
И начинает вспоминаться прошлое… Как три года назад тёща раскритиковала мои расходы на еду будто сельдь Мать-и-мачеха и хлеб Волжанка разорят казну. Как год назад маме показалось, что я слишком поздно вернулась с работы, и она намекнула Володи, что Марина, может, загуляла. Как сосед Славик донёс мне пакеты, и я автоматически стала женщиной с незнакомцем.
Вот оно, российское ничего личного только семья. В конце я устала повторять один и тот же скрипт: мама позвонила Вова поверил я оправдываюсь.
Ты мне веришь, Вова? вдруг спрашиваю.
Он потупился, не скажет нет, но и да не торопится.
Мне просто… просто маме сложно не верить…
А мне легко всю жизнь жить под подозрением?
Я, ну… попробую сначала у тебя спрашивать. Наверное, наконец выдавил из себя.
Ответ вроде бы нормальный, только я почему-то снова злюсь и грущу одновременно.
В общем, выгонять не стала, но попросила выйти из кухни: дай мне, говорю, побыть одной. Вова ушёл, не хлопая дверью за это отдельный респект.
Собиралась к своей подруге из школьных лет Ирке Фёдоровой. У неё на кухне всегда спокойно: кот Васька, чайник и закатные огонёчки на занавесках. Там можно поплакать или промолчать, а можно просто съесть печенье и выпить чаю без лишних слов.
Вышла из дома, а Вова так и остался в коридоре с лицом русского Достоевского страдание моя стихия. Я поехала к Ирке.
Страсти нет, просто тоска и усталость до хруста в костях. А за окном родная Тверь весенние лужи, берёзы, трамваи скрипят, детям ветер треплет шапки…
Ирка, устала, честно.
Вижу. Ирка кивает, доливает чай.
Вроде всё их понимаю: и себя, и родителей, и Вову. А жить тяжело Как быть, когда тебя твой человек не слышит?
Надо поговорить. По-настоящему.
Я уже триста шестьдесят пять раз разговаривала, отвечаю кисло.
Ну триста шестьдесят шестой не убьёт! усмехается она.
Вернувшись домой дверь не закрыта, на столе две чашки. Вова на диване взгляд печаль по-русски. Говорит:
Я всё понял. Позвонил тестю, спросил. Он рассказал. Прости меня, Марин.
Смотрю на него и вижу вот же, родной. Не герой, не рыцарь, но зато мой, живой, глупый иногда, но всё ещё любимый. Про маму тоже сказал: Буду говорить с ней, ставить границы”. А ещё давай сделаем ремонт: обои, как хочешь, хоть с ромашками, хоть с мухоморами
Не надо мне обои, мне надо, чтобы ты мне верил.
И вот мы вдвоём, за окном вечереет, берёзы стоят как мы, хоть шум и был, но корни глубоки. Кофе у меня горчит, но на душе чуточку легче.
Всё, Вова. Пойдём, выберем вместе обои. Бежевые или синие! Мы, может, и не Италия, но свой уют умеем склеивать, даже если мама с тёщей выбегут на бис.
А главное если что, просто спроси меня. Без спектакля.
Он взял мою руку, теперь уж не отпустит, я знаю. Мы, русские, на ошибки мастера, зато ценим, когда можно начать сначала.
И пусть впереди сто раз всё сбьётся и разойдётся если можно потом вместе сесть и выпить этого самого вечного горячего кофе.
