Я тоже задыхалась
Во сне, где города сливаются и растворяются, как растаявший лед на асфальте, Сергей вдруг объявил, будто Кировоград весь наполнился водой, когда Алина, в длинной ночной рубашке цвета молока, аккуратно перетряхивала утюженные рубахи, складывая их в неясные геометрические фигуры. Он появился на пороге, присел на покосившийся край кровати, и сообщил сонным голосом, словно бы рассказывал о том, что на кухне забурлила раковина и вся течёт в гривнах.
Алин, я задыхаюсь.
Она не подняла головы: шуршали рукава, хлопал воротник.
От чего, Серёжа?
От всего. От этой серой, как бетон в январе, обыденности. Всё одно: встал, съел, поехал, вернулся, уткнулся, опять заснул. Круг-кругом по одним пятнам.
Алине пятьдесят один, Сергею пятьдесят три время просачивается сквозь пальцы, будто мелкий дождь. Двадцать шесть лет в этой квартире, на улице Яворницкого, где окна выходят на хмурый двор и голуби смотрятся в лужи. Вырастили сына Аркадия. Однако тот уже пять лет живёт во Львове и звонит по великим праздникам или во сне, как сейчас.
И что ты, выходит, придумал? спросила она устало.
Я уйду, Алиночка. Сниму квартиру, чтоб, знаешь, быть одному и дышать.
Теперь она остановилась, как застывшая на морозе вода. Посмотрела на него взглядом, в котором было не отчаяние, а словно предчувствие давно ожидаемой зимы.
Куда уйдёшь?
Найду какую-нибудь берлогу, сам буду. Может, проветрюсь.
Хорошо, кивнула Алина, берясь за ещё одну рубашку.
Сергей ждал крушения слёз, упрёков, слов о времени, о сыне; репетировал во сне разыгранные ссоры. Но вместо этого она гладила вещи, как будто судьба вовсе не его касается.
Так ты и правда ничего не скажешь?
А что говорить? Ты взрослый, Серёжа. Желаешь уходи.
Ты не будешь устраивать разборки, скандал? попытался ещё раз.
Она сложила ткани, глянула поверх острого ворота ему в глаза:
Нет. Только одно условие.
Какое?
Не звони мне по мелочам: где лежит, как работает, куда подевалось. Захочешь сам разбирайся.
Это всё?
Всё.
Сергей стал маленьким, не зная, куда себя деть. Он ждал шторм, а получил штиль; ждал грозу, а услышал только шелест ткани.
Ладно, выдохнул он. Тогда я за вещами.
Собирай, спокойно отозвалась она.
Он исчез в глубине шкафа, как во сне уходят за угол, где мандариновые занавески и недочитанная книга о космосе сверкают россыпью кнопок. Сложил джинсы, футболки, носки словом, всё, что не жалко унести в ночь. Нашёл бритву, зарядку, книгу, к которой ни разу не притронулся за полгода. Выгреб из памяти движение Алины и пошёл на кухню.
Я ушёл, крикнул он кухонной тени.
Ни пуха, ответила тень.
Дверь закрылась. В подъезде запахло мокрым хлебом. Ни шагов, ни эха только гудок лифта, скользящий сквозь этажи в бездну.
***
Квартиру Серёжа нашёл мгновенно: друг Роман пробормотал адрес на Гвардейской, там же, в Кировограде. Однушка на четвёртом: чуть тронута временем, шторы цвета запёкшейся медовухи, холодильник, ножки стола, как голые ветки, плита с глазами-газёнками. Хозяин, старичок с усами, взял сразу вперёд две тысячи гривен монеты сонные и шершавые, словно жёлуди на ладони. И исчез, как призрак.
Сумка на диване. Тишина по-настоящему липкая, как варенье из алычи: никто не ходит, не зовёт, телевизор не рычит. Сергей лёг, раскинув руки и смотря в потолочную трещину, в которой живёт всё его освобождение.
Два дня были как мед: просыпался, когда хотел; ел что хотел; бродил по квартире в носках разного цвета. Говорил вечерами с Димой, старым другом из снов, тот уверял: правильно, Серый, так и надо было давно. Сон, как вспугнутая птица, обещал перемены.
На третий день закончились все носки. Стиральная машина круглая, капризная, будто старый ёжик смотрела на Сергея. Заглянул, хлопнул дверцу, нашёл где-то порошок, засыпал «на глаз», как в снах всегда делается. Неожиданно, после стирки носки стали розовыми и мокрыми красная футболка несуществующего футбольного клуба сгустила оттенки.
Сушил их на батарее, они пахли ватой до самого вечера.
На четвёртый день решил приготовить еду как человек: купил куриную грудку и картофель, по ошибке купил две луковицы, правда, одна была во сне солёной. Курицу положил на сковороду куском, она зашипела, зажёглась и прилипла. Картошку резал, теряя на кожуре половину урожая, лук вызвал слёзы, как первый снег. В итоге бело-бурое, сырое и жёсткое. Съел половину, остальное отправил в мусорное ведро вместе со своими илюзиями.
В конце недели подсчитал расходы. Вышло почти столько же, сколько с Алиной за месяц на продукты. Решил варить гречку она получилась, как ни странно, достойно.
Но быт разрастался, как туман на речном лугу.
***
На десятый день случился прорыв небывалый: душ не сливал воду. Вода, мутная и тёплая, стояла мёртво. Сергей на корточках, словно шаман, пытается понять, где таится загвоздка. Слово «сифон» крутится в мозгу змейкой Алина часто его говорила, будто заклинание.
Покрутил пластмассовую трубку и вдруг хлынул поток тёмной воды. Всё вперемешку сырость, полотенце, растекшийся коврик. Схватился за интернет; хозяин говорил, что можно перекрыть воду под кухонной раковиной. Нашёл вентиль, перекрыл, дожидаясь, пока всё стихнет.
Сел в коридоре в мокрых трусах, глядя в пустую стену, как в экран телевизора без сигнала.
Первая мысль звонить Алине. Но её голос всплыл, как эхо из колодца: «Не звони по бытовому». Позвонил Диме. Тот дал номер сантехника, который пришёл скорее из другой реальности: заменил прокладку и взял столько, сколько во сне можно потерять за неделю. Диалог был коротким и несуразным.
Алина такими пустяками занималась сама. Не магия, просто её бытовой сон.
***
Тогда же появилась мысль: вспомнить Лену, с которой когда-то во сне был почти роман. Позвонил ей голос удивился, но не обиделся. Встретились в кафе: она подтянута, коре, улыбка, как битый фарфор. Вино, разговоры ни о чём, она выясняет: где живёшь, что делаешь. Он отвечает: на Лесной улице, машинка не отжимает, плита барахлит. Понимает, что говорит уже не о себе, а о вещах.
Лена смотрела с лёгким сочувствием, не любовным, а как к человеку с промокшими носками. Больше они не созванивались; Сон растворил её среди прочих героев.
***
Ребята встретились в баре: Дима и Андрей уже не те, что во сне двадцать лет назад. Выпили по кружке, обсудили всех, кроме себя. Дима спрашивает не звонит ли Алина? Не звонит. «Это либо хорошо, либо…», задумался Андрей, и Сергей понял, что не хочет думать дальше.
Они ушли к своим женам, Сергей досидел в одиночестве не один, а в компании собственной тени.
***
Алина в те дни на ощупь обживает квартиру без Сергея. Не пустота, а новый воздух места стало больше, но не ясно, хорошо ли.
Позвонила Зинаиде, старой подруге со смешной интонацией:
Ушёл.
Как ушёл?
Снял хату, сказал, задыхается.
А ты? Жива?
Даже не плачу, удивилась Алина. Может, потом накроет.
Ирина, подруга из консультации, была жёстче:
Слава богу. Я тебе десять лет твердила: живёшь, как кухонная техника.
Ира
Когда ты последний раз делала что-то для себя?
Не вспомнила. В том году остригла волосы.
Через неделю занятия йогой. Старый костюм, не сгибаются колени, но инструктор, будто из сна о новых привычках, уверяет: всё нормально. После двух недель уже гнётся лучше. Вечерами сидит в кафе, не спешит домой: можно не готовить ужин. По вечерам читает никуда не спешит.
Звонок Аркадия:
Мам, правда, папа отдельно живёт?
Да.
Как ты?
Честно? Хорошо.
Сын всегда варил мысли долго. Поговорили просто так. Позвонить по праздникам теперь не правило, а исключение.
Однажды, мойка чашки на кухне: двадцать шесть лет очень много, больше половины жизни, столько первой боли и первой радости, и поездка на море, и новый ремонт, и маленькие коленки в зелёнке. Это всё останется в прошлом, как кино с изношенной плёнки. Ощущение растворилось, Алина пошла на йогу.
***
Евгений возник как тень: сын соседки Валентины Петровны, за которой она ухаживала, меняя лампочку. Ему сорок восемь, борода как утренняя изморось, глаза усталые. Поблагодарил, передал конфеты: «Мама жалуется, что свет поглотил коридор».
Разговор на пороге, где среди автоматического света пахнет стёртой краской. Он тоже работает в строительной компании.
Позже звонок: узнать про Сергея, про снабжение. Алине не хотелось рассказывать, дала номер; Евгений ушёл.
Через неделю позвонил сам: решение с поставщиком нашёл, пригласил выпить кофе. Без затей, как принято между соседями. Кофейня, разговоры про район, про мать, про работу. Спрашивает была ли долго замужем?
Двадцать шесть лет. Или, может, уже нет.
Он не расспрашивает. Она это ценит разговор как открытое окно, за которым шумят не мухи, а лёгкий вечерний ветер сна.
Встречаются ещё, без обязательств, без планов. Для Алины эта легкость как кружка горячего чая зимой.
***
А во сне Сергей начал замечать такое, что никогда бы не подумал.
Он не умеет ждать. Всё всегда появлялось само: еда, вещи, чинится всё Танюшиными руками. Теперь ждать, пока высохнет; ждать мастера; ждать, пока пройдёт простуда в промысленной квартире. Есть в покое не может: за столом всегда кто-то сидел, а тут только шум холодильника.
Телевизор как фон в тишине. В третью неделю позвонил Аркадию. Сын сообщил: мама говорит, всё у неё хорошо, ходит на йогу, встречается с подругами.
Сергей: «Не скучает?»
Папа, тебе хочется, чтобы она скучала?
Нет Просто спросил.
Всё хорошо, папа. И у тебя пусть будет хорошо.
Сергей улыбается криво. Смешное ощущение забыл, зачем пришёл.
***
На двадцать третий день встречает в лифте Карину. Молодая женщина, которой всё известно: «Вы, разъехавшись, на четвёртом?» «Да,» отвечает он. «Это бывает. Главное, не застревать, как я два года после развода».
Видит у неё чисто, уютно. В своей раковине лежит посуда, как память о прошлом. Но ничего не случается движется никуда, даже если рядом кто-то другой.
***
Тридцать первый день: цветы на рынке. Крупные белые хризантемы Алине нравились такие. Купил без причины, поехал на Яворницкого. В метро все смотрят: зачем цветы, кому.
Подходит к двери, звонит. Шаги, голоса. Новый женский, мужской не его. Дверь приоткрывается на цепочку, новая щеколда. Лицо Алины спокойное, будто ей снится этот эпизод из прошлого лета.
Серёжа…
Алина, я пришёл. Вот…
Я не открою.
Почему?.. он не знает других слов.
Потому что сменила замки.
А кто там?
Не тебе знать…
Я… я многое понял.
Что понял?
Мне с тобой было хорошо. Я был неправ.
Долгая пауза за цепочкой.
Ты понял, что тебе хорошо. Но не понял почему. Ты скучаешь по тому, чтобы тебе гладили рубашки, а не по мне.
Это несправедливо…
Но это, Серёжа, правда.
Двадцать шесть лет…
Были. Но я не хочу ещё двадцать шесть.
Шанс? пытается он открыть дверь мыслью.
Я тоже начала дышать. Я тоже задыхалась. Просто молчала.
Дверь закрывается. Ключ щёлкает, как капля ночного дождя.
Сергей стоит с хризантемами; даже цветы не знают, что происходит. На лестничной площадке тишина, за дверью телевизор.
Он оставил цветы у лавочки, где сидела старуха и кормила голубей. Та сразу поняла:
Не взяли?
Не взяли.
Бывает, сказала она, вороша сны голубиными крыльями.
***
В лифте зеркало показывает его мужчины с букетом и уже начавшейся грустью. Что-то закончилось, началось, или всё это один и тот же сон.
Вышел на улицу: темно, свет фонаря как вода, прохожие как мысли в глубине головы. Прошёл мимо скамеек, в метро. Долго смотрел в своё отражение, которого не существует.
Станции сменяются, никто не обращает внимания: ни на хризантемы, ни на двадцать шесть лет, ни на закрытые двери.
Вышел на свою остановку. Воздух тянет первым снегом, хотя снега нет только предвестие. Глянул в небо. Обычное, ночное.
Пошёл домой.
***
Ночью не спал, смотрел в потолок. Шторы цвета запекшейся медовухи. Холодильник издаёт сонные вздохи. Всё как всегда за последний месяц.
Вдруг вспоминает: лет десять назад, дача под Киевом, веранду, чай, молчание Алины. Хорошее, живое молчание. Тогда понял: сейчас хорошо. И промолчал. Теперь не может вспомнить, когда последний раз ощущал это «хорошо».
За окном почти снег.
***
Утром чайник, чашка со сколом, в голову мысли о необходимости купить нормальную посуду. Потом позвонить Аркадию. Потом разобраться с работой, отчёты, сроки. Потом речь Алины: «Я тоже задыхалась». Так вот оно что: в быту оба сидели в клетке.
Чайник вздохнул. Залил воду, сделал чай, сел за стол. За окном снег лёг на подоконник, как чистая тряпка на утюг.
Смартфон. Контакты. Аркадий.
Положил телефон. Взял снова.
Аркадий, привет. Это папа. Просто так. Ты не занят?
Нет, пап. Привет.
Как ты?
Нормально. Работаю. Снег у вас?
Только что пошёл.
И у нас.
Пауза. Молчание живое.
Пап, как ты вообще?
Сергей смотрит в окно. Снег падает, ложится ничего непонятно.
Разбираюсь, говорит.
Если что, звони.
Буду. Ты тоже. Не по праздникам.
Договорились.
Положил трубку. Допил чай. Чай обычный, но подходит.
Снег падает, не растворяясь.
***
Где-то там, в другом сне города, Алина тоже смотрит в окно. В руке чашка кофе, в комнате тепло, Евгений уже ушёл, ночевать не остался принято молчанием. Думает про Сергея: не с грустью, не с радостью, а просто как про бывшего героя длинного, странного сна. Была когда-то злость на невидимые следы: на усталость Серёжи от быта, который строила она. Теперь злость ушла, осталась твёрдость.
Пишет Зинаиде: «На йогу завтра?» Та отвечает: «Я ждала твоего сообщения». Алине приятно, она ставит чашку, на окне тоже снег.
***
Сергей вечером звонит хозяину квартиры: «Можно продлить аренду ещё на два месяца?» «Платите вперёд.»
Он идёт в магазин: покупает обычные чашки целых три. Потом продукты: куриный бульон, морковь, картошку, лук. В телефоне рецепт супа: четыре шага, четвёртый «посолить по вкусу». Стоит и думает, что значит этот вкус. Соли многовато, но всё равно ест.
В тишине суп чуть вкуснее.
***
Жизнь идёт дальше, незаметно и упрямо. Алина ходит на йогу, иногда встречается с Евгением без обязательств. Сергей живёт на Лесной, варит суп, звонит сыну, иногда встречается с Димой и Андреем.
Развода не оформили не из принципа, просто не дошли руки до сна.
Однажды, среди полок молочного отдела в «АТБ» на Яворницкого, встретились случайно будто застывшее эхо. Оба немного другие: он похудел, взгляд научился видеть детали.
Привет, Алиночка.
Привет, Серёжа. Хорошо выглядишь.
И ты.
Пауза. Он выбирает кефир. Она помогает выбрать как раньше, как чей-то старый сон. Потом они расходятся в разные стороны.
На кассе оказываются рядом. Пакеты чуть стучат друг о друга, но никто уже не вспоминает старое.
На выходе он сказал:
Ну, пока.
Пока, ответила она.
Она ушла направо, он налево. Во сне всегда идут в разные стороны, растворяясь в улицах, где снег падает и не тает на тротуаре, у каждого свой путь, свои окна.
