Восемь лет ерунды
Знаешь, как бывает утро раннее, время где-то половина восьмого, а ты стоишь на кухне, смотришь на старую плиту, ждёшь, когда вода закипит. Плита у меня тут ещё советская, чугунные решётки весь жир предыдущих жильцов никак вымыть не могу. И вот стою, варю себе воду, и каждый раз думаю: «Это не мой дом». Жила тут когда-то другая семья, с борщами своими, заботами.
Звонок, телефон на столе завибрировал. Я посмотрела Катька.
Ты опять не ответила ему, без всякого приветствия заявила дочка.
Доброе утро тебе, Катюша, говорю.
Мам, ну ты чего так, а? Он мне вчера пишет мол, игнорируешь совсем.
Я закипячённую воду выключила, кинула пакетик чая в ковшик. Чай, честно говоря, так себе грузинский, дешёвый, в бумажных пакетиках. Раньше ведь пила только цейлонский, рассыпной, Вадим покупал всегда на Арбате в лавке.
Пусть пишет, сказала я ей.
Мам, ну ведь пойми, что ты творишь. Живёшь сейчас в своей дыре на Соколиной горе, вокруг, наверное, тараканы, тебе почти шестьдесят, одна совсем…
Пятьдесят восемь мне, поправляю.
Мам, ну почти же. Ты же бросила нормального человека, квартиру в центре, стабильность. Ради чего?
Я подошла к окну за стеклом серое небо ноября, ветви тополя, кусок облупившейся пятиэтажки напротив. Внизу грохочет московский трамвай тут рельсы старые, когда только переехала, сон сбивался от каждого проезда.
Ну привыкла быстро, куда ж денешься.
Катюша, я опаздываю, говорю.
Ты же никогда не хочешь со мной нормально поговорить!
Хочу, но не сейчас, не так. Может, в субботу приедешь? Супа тебе сварю.
Не поеду я в твою нору, и, главное, слово это от Тамары, видимо, подхватила.
Хорошо, позже созвонимся.
Мам…
Катюша, люблю тебя. Пока.
Отложила телефон на стол, взяла свой чай, перлила в старый гранёный стакан нашла его тут среди чужой посуды. Такой советский, тяжёлый. Я лет тридцать такие не видела уже. Пробую чай горячий, чуть терпкий, зато сам процесс привычный.
Допила, посмотрела ещё в окно на голый тополь. Переоделась, и пошла по делам.
***
Подъезд у меня пахнет сыростью и котами. На третьем этаже живёт кот не видела, только по ночам слышу, бегает. Лифта в доме нет, четыре пролёта пешком крыши все облезлые, почтовые ящики ржавые, рядом с ними прошлогодние чьи-то санки стоят.
На улице холодно, где-то плюс пять. Я застегнула пальто и пошла к метро. Соколиную гору пока освоила не до конца полгода тут, а до сих пор в переулках путаюсь. Преображенка, Богородское тихо, спокойно, не как в центре: улицы просторные, люди идут быстро, по-московски, но не бегут, мне так даже нравится.
Я по пути забежала в магазин, купила кефир и полбуханки хлеба. Вижу кассирша молоденькая, зелёные тени на веках, даже не посмотрела на меня. Я мелочь отсчитала, в сумку покупки сложила и дальше пошла.
В метро тепло, шумно. Еду стоя, держусь за поручень. В голове проект крутится: вчера с Димой доделали чертежи первого блока теперь разбираться надо с подвалом, там перекрытие вообще на честном слове держится, чудо, что с девятнадцатого века не развалилось.
Усадьба у нас реставрируется в Лефортове. Маленькая, конец восемнадцатого века, два флигеля, какой-то странный сарай, который сто раз перестраивали, уже непонятно изначально что-то было. Этим зданием уже советская власть сначала склад устроила, потом и вовсе бросили двадцать лет стояло пустое. Сейчас деньги нашлись, кто-то решил культурный центр сделать, нашли нашу проектную группу. Я тут главный архитектор-реставратор, Дима с конструктивной частью.
Вот эта настоящая работа, не как раньше с мелочёвкой по квартирам в центре. Тут история в каждом кирпиче.
***
Когда приехала на объект, Дима уже ждал в бифере. Стоит, в своей серой куртке, с рулеткой, в потолок уставился.
Привет, я прихожу, он говорит:
Смотри сюда, и показывает штукатурка отошла, кирпич голый. Я понял, почему потолок сел, балка наверху трещина по всей длине. Тут замена будет.
Она трещина по кольцу или совсем разошлась?
Пойдём, покажу.
Поднялись на второй этаж лестницу мы подлатали уже, но всё равно скрипучая. Я за перила держусь, чувствую запах дерева, сухой, сладковатый, с пылью. Запах прям времени.
Дима показал балку. Я на корточки, фонариком в трещину:
Не по кольцам это что-то тяжёлое стояло, механическое повреждение.
Склад ведь, Дима соглашается.
Ну, меняем, только по той же технологии, я говорю. Я вчера архив копала, там спецификация на лес есть, сосна, местная, выдержанная.
Сейчас такую ещё поищи…
Я знаю, у кого можно заказать на Бауманской через них работала, позвоню.
Дима кивнул, отряхнул колени. Он высокий, немножко сутулится всегда, слушает внимательно, не торопится. Мне очень по душе такой подход. За четыре месяца привыкла и ценю.
Чаю хочешь? спрашивает.
Ага.
Достаёт из сумки термос, угощает. Нормальный чай, не этот пакетированный.
***
С Тамарой виделись в воскресенье. Сестра приехала просто так, позвонила: «Открывай, я с пирогом». Я открыла.
Тома старше меня на три года, живёт с Геною на Алексеевской, бухгалтером в строительной фирме числится. У неё свои взгляды на жизнь ни сдвинуть, ни переспорить. Зашла, первым делом огляделась, выражение лица знакомое: смесь жалости и гордости.
Ого, говорит. Это у тебя типа ванная или кладовка?
Ну, ванная, отвечаю.
Плитку надо поменять!
Ты пирог принесла, Тома?
Принесла, принесла, идёт на кухню, ставит пирог. Лен, ну объясни. Квартира в центре, три комнаты, паркет, муж нормальный, обеспеченный. Что случилось, он что, бил?
Нет.
Изменял?
Честно без разницы уже, говорю.
Ну и что тогда? На старости лет в такую дыру?!
Я молча выкладываю тарелки.
Тамара, давай без морали.
Да что без морали я сестра твоя! Катя звонит, плачет. Он звонит, мне жалуется. Мужик-то хороший.
Для кого-то другого хороший, говорю ей, режь пирог.
Ты всегда молчишь. Не объяснила ничего!
Объяснила, не раз.
«Мне было плохо» ну, всем плохо, только я ж не бегу в коммуналку.
Это не коммуналка.
Одна, в дыре, работаешь за копейки! Это хорошо, по-твоему?
Гляжу на неё большая, тёплая такая, свитер у неё бежевый вечный, а взгляд ну прям реально не понимает. Я не злая на неё совершенно.
Тома, без меня не пропадёшь?
Не пропаду! смеётся.
Я встряхнула головой:
Даже если пропаду, своей смертью.
Она смотрит как на сумасшедшую:
Ты вообще в порядке?
Всё нормально. Режу пирог, с чем он?
С капустой. Она опять тревожно смотрит: Лен, может, к психологу сходишь?
Уже.
Что говорит?
Что я на правильном пути.
Конечно. Им же платят за это.
Пьём чай, она рассказывает про Гену, что спина снова болит, про соседей собаку завели, не угомонить никак. Я слушаю. За окном синеет небо, вечер.
Перед уходом она на пороге:
Ну ты бы хоть написала ему, человеку тяжело.
Хорошо…
Я знала, что писать не буду.
***
С Вадимом прожили восемь лет. Не расписаны он категорически был против. Я бы сейчас многое поняла сразу, если б раньше думала иначе.
Первые два года казались светлыми: рестораны, театры, Италия, Прага. Хвалил меня: мол, умная, вкус хороший. Потом мало-помалу всё куда-то исчезает: трещинка в штукатурке. Сначала мелочи одела зелёное платье на его корпоратив, он в прихожей бросил: «Ты уверена?» Ничего больше не сказал. Я сбросила его, надела чёрное.
Дальше комментарии про готовку, манеру говорить с его друзьями, сколько времени трачу на работу.
Лена, реставрация смешное направление, тупик. Нет там успеха.
У меня амбиции есть.
Да ладно, ты обычный специалист. И это нормально, не всем быть гениями.
Молчу в ответ, в комнату уйду, сижу, смотрю в стену, понять не могу что меня так колет в его, вроде бы, добрых словах.
Он не кричал никогда, не поднимал руку. Прессовал по-другому: медленно, методично убеждая без него я никто. Моя профессия несерьёзная, подруги скучные.
В итоге я борщ варила думала, как посолила, даже при звонках друзьям не слишком ли часто? На совещание шла не выгляжу ли слишком самоуверенно? Внутренний голос с его интонацией.
А потом был вечер у Саши и Марины на Патриарших обсуждали новый ЖК, я что-то сказала про фасад, что архитектурно так себе, что девелопер сэкономил на архитекторе сказала спокойно, с аргументами. Вадим через стол глянул, улыбнулся своей фирменной улыбкой:
Лена у нас теоретик давно ничего крупного не делала.
В комнате на секунду притихло. Я улыбнулась. Доела ужин, выпила вина, поддержала беседу, вызвала такси. Домой ехали он был доволен, что-то рассказывал. А я смотрела в окно на ночную Москву и понимала: больше не могу. Просто не могу. Как в стену уткнулась. Не «он плохой», не «я несчастна». Просто всё.
Три месяца искала жильё, нашла эту квартиру на Соколиной горе, перевезла вещи на двух такси. Вадим был в командировке. Я оставила ключи на столе, написала записку: «Извини».
Потом сама не поняла зачем это слово. Просто написала.
***
Ноябрь на Соколиной горе свой особый. Парк рядом я, если есть настроение, часто иду кружным путём, не напрямую к дому, а через аллеи, деревья старые, мокрые дорожки, листья все опали тихо так, воздух с прелой листвой, с сыростью прям как в детстве.
Дома, если честно, холодно. Старый дом, отопление включают как попало советские батареи: то жарят, то ледяные. Кран капает на кухне, звонила хозяину раз, три, он обещал сантехника никто так и не пришёл.
Я плюнула купила в магазине прокладку, поменяла сама: сорок минут, два сломанных ногтя, царапина, ну и ругнулась вслух, когда ключ соскочил. Но потом повернула кран не капает. Честно гордость прям.
Вечерами я сижу за кухонным столом, чертежи раскладываю, лампу включаю свою старую зелёный абажур, ещё с блошки девяностых, Вадим её терпеть не мог: мол, интерьер портит. А мне наоборот.
Работа с усадьбой тянется медленно сначала обмеры, потом архив копаем, потом анализ повреждений. Я люблю эту неспешность тут не схитришь: если здание держится значит, живое.
В архиве отыскала про усадьбу документы: когда-то купец Березин владел, потом дочке Надежде перешло, та домашнюю школу устроила, потом революция, потом склад. На старой фотографии женщина лет пятидесяти с прямой спиной и выражением таким, что будто знает больше, чем все вокруг. Я прямо застыла, когда смотрела.
Отложила, взялась за чертежи.
***
Как-то Дима спросил почему реставрацией занялась.
В машине у него сидели перед архивом прогревались, за окном первый снег падал.
В девяностых в новом строительстве была дома, офисы проектировала, платили нормально. Потом как-то с подругой попала по случаю на реставрацию церкви в Подмосковье. И всё поняла, что это важнее.
Редко кто так находит своё, сказал тихо.
Ты тоже нашёл?
Долго делал, что надо другим. Потом остановился. А теперь вот это всё.
Сидим, тепло в машине, пахнет кожей и кофе.
Поехали в архив.
***
В среду явился Вадим.
Совершенно неожиданно. Восемь вечера я за столом с чертежами, йогуртом греюсь. Звонок старый, советский, у всех тут такой.
Открываю он на площадке, кашемировое пальто, букет хризантемы. Терпеть не могла их, а за восемь лет даже не запомнил.
Привет, он.
Я молчу, смотрю.
Откуда адрес знаешь?
Катя дала.
Внутри себе отмечаю: Катя…
Что надо? спрашиваю.
Поговорить. Ты меня пустишь?
Я чуть колеблюсь, но отступаю. Пропускаю.
Он осматривается как будто в музее: обои, крючки, сапоги.
Ты тут живёшь, опять не вопрос.
Живу.
Лена… взял за руку. Я быстро убрала. Он не удивился.
Послушай, полгода прошло, тебе хватит! как будто передышку взяла. Давай, возвращайся.
Зачем?
Вот тут он растерялся, не ждал, видимо.
Что значит «зачем»?
Ты сам скажи зачем тебе, чтобы я вернулась?
Мне… без тебя не то, не хватает.
Чего именно?
Лена, ну ты что за разговоры…
Обычные. Ты говоришь, не хватает. Я вот спрашиваю чего конкретно?
Он смотрит, в глазах раздражение под маской терпения.
Тебя не хватает. Мы восемь лет были вместе.
Я помню.
И ты вот всё встала и ушла?
Не вдруг. Я восемь лет уходила. Ты не замечал.
Объясни.
Я много раз объясняла. Помнишь вечер у Саши с Мариной?
Что там, не помню.
Ты говорил, что я теоретик, что ничего крупного… при людях.
Я шутил, может…
Таких шуточек было сотня. Я все помню.
Ты обидчивая.
Ну, может.
Я не унижал тебя.
Пусть так. Но мне было плохо.
Из-за ерунды.
Из-за восьми лет ерунды.
Помолчал. Потом опять по кухне глазами пробежался на гранёный стакан, на лампу с абажуром.
И тут тебе нравится?
Я для себя подумала:
По-разному. Трудно бывает, одиноко, батареи мерзлят. Но лучше, чем там.
Это иллюзия.
Может быть. Но моя.
Взял пальто, посмотрел ещё раз и вот что-то в нём качнулось, совсем по-человечески:
Я не чужой ведь тебе человек.
Уже чужой. Вадим, иди домой.
Постоял секунду, оделся, ушёл.
Будешь жалеть, сказал, не как угроза, а с лёгкой жалостью.
Может.
Я в прихожей минуту ещё постояла, потом на кухню хризантемы в банку, воды налила. Жалко же цветы выбрасывать.
Вернулась к чертежам. Трамвай за окном тихо прогрохотал и я вдруг поняла, что мне больше не мешает этот шум.
***
Защита концепции у нас была намечена на декабрь первая половина. Главный этап заказчики серьёзные, с юристами и экспертом по культурному наследию. Я отвечала, Дима дополнял. В какой-то момент спроcили про замену балок я честно сказала: если успеем с деревом, три недели запас, если нет срок двигать. Советник хмурится, а я мол, лучше сразу правду.
Он даже кивнул видно, понравилось.
Вышли мы с Димой потом в коридор, он держит папку с распечатками:
Думаю, пройдём.
И я думаю.
Посмотрел на меня через плечо тихо, спокойно.
Ужинать пойдём? Тут рядом место есть, надо отметить.
Я смотрю, улыбаюсь:
Пойдём.
Вышли мы на улицу декабрьская Москва, фонари, на крышах снег. Идём по Лефортово, Дима привычно чуть склонён, про балки болтаем, про то, как эксперт дотошный «но, в принципе, правильно». Я впервые замечаю: не смотрю на часы.
В кафе тёпло, уютно. Заказали горячее, чуть вина, разговор сами идёт: не только про работу книги, как город меняется. Мне очень спокойно.
Когда уходили, он мне пальто придержал мелочь, а приятно. Даже не столько ради жеста, просто буднично, в спокойствии.
На улице он говорит:
Рад, что вместе работаем.
И я рада.
Разошлись по разным веткам метро.
***
За три дня до защиты Катя позвонила, вечером.
Мам, голос какой-то другой, мягче, можно, я к тебе приеду?
Конечно.
Катя появилась с бутылкой вина, вид у неё решительный, но немного растерянный. Похожа на меня в молодости скулы, руки, ей тридцать два, дизайнер, с молодым человеком живёт на Таганке.
Сидим мы, я наливаю вино в простые стаканы бокал всего один, она не возражает.
Он тебе звонил после того, как был здесь? спрашивает.
Нет. Только смс иногда.
Про что пишет?
Разное.
Катя стакан крутит:
Мам, я же адрес ему дала. Злишься?
Нет.
Думала, что вы поговорите, всё решится…
Мы поговорили, он ушёл.
Она помолчала, потом пристально:
Я всё это время была на его стороне.
Я знала.
Мне казалось, ты загоняешься, просто нужно вернуться. Жалела его такой одинокий выглядел.
Он умеет казаться.
Знаешь, он мне после визита позвонил. Говорит «она всегда была не от мира сего», «я терпел», «я ей дал восемь лет, сделал одолжение…»
Типично для него.
Мам… тебе было плохо?
Очень.
Почему раньше не сказала?
Я задумалась:
Сложно объяснить когда не бьют, не изменяют, не гонят, вроде и повода говорить нет. Тем более дочери, которая вечно видела его только в парадном виде.
Катя встала, подошла, обняла меня крепко, искренне. Я тоже её обняла. Голова у неё тёплая, пахнет шампунем с грушей у неё с подросткового возраста этот аромат.
Ты не дура, Катя шепчет, а тётя Тома неправда говорит.
Я смеюсь тихо, спокойно.
Допили мы вино, Катя смотрела на чертежи, спрашивала про усадьбу, про Березину я всё показываю, рассказываю, она говорит: «Мам, она на тебя похожа». Я опять глянула на фото может быть, правда.
Катя ушла поздно, обещала приехать на следующие выходные.
Помыла я стаканы, сложила чертежи. Вышла к окну тихо вокруг, двор синий от фонаря, в одном окне кто-то ходит.
Хотела позвонить Диме про балки, но решила утром.
***
На следующий день защита прошла в большом зале, заказчик серьёзный, эксперт въедливый. Я уверенно отвечала, Дима конструктива добавил, всё в срок.
Потом мы с ним стояли в коридоре, он с папкой, я с сумкой.
Думаю, зелёный свет дадут.
И я думаю.
Он посмотрел на меня вокруг чужие люди, беготня, все по своим делам.
Ужинать хочешь? спрашивает. Есть тут одна забегаловка уютная. Отметим.
Хочу.
Ветреная декабрьская Москва, свет фонарей, на крышах снежок. Мы идём по Лефортово, о чём-то простом болтаем, он как всегда чуть голову склоняет это у него привычка. Ничего особенного вроде бы, а так уютно.
В небольшом кафе заказываем горячее, вино, говорим и не только о работе. Про город, книги, про зиму и я вдруг поняла: не думаю больше ни о чём, только о моменте.
Когда уходили он мне пальто помог надеть, так буднично, будто давно так делает.
Я рад, что мы работаем вместе, тихо сказал.
И я.
Потом мы разошлись кто куда, метро, домой.
