Эти бумаги я уже видела, Валентина Дмитриевна. Второй раз не получится.
Она даже глазом не моргнула. Стоит в дверях моей кухни, вся в бежевом пальто с жемчужными пуговицами, сумочку держит на локте словно зашла на выставку, а не чтобы тебе жизнь поломать. От нее шлейф дорогих духов тех самых, что Лёша привез ей из Питера на юбилей, и за которые она потом его чуть не расцеловала и сказала, что вот у кого вкус есть, в отличие от некоторых.
Леночка, ты всё же не так поняла, говорит она своим голосом, который сверху вроде бы тёплый, а внутри гранит. Я этот голос уже умею на слух разбирать, как книжку дети листают: семь лет с ней, всё по полочкам.
Я поставила чашку на стол. Руки не дрожали ещё недавно, бывало, от её взгляда ноги сводило под столом.
Вы мне столько добра сделали, что я год просто из депрессии не вылезала. Может, хватит уже?
Она чуть прищурилась. Вот после такого прищура обычно что-то неприятное, я это как уроки знала.
Ты устала, понимаю. Эти анализы, врачи вечные, на процедуры ходишь, сил никаких. Вот я и пришла помочь. Тут просто маленькое заявление, чтобы всё оформить…
Оформить что?
Ну, просто документы. Финансы. Чтобы ты, если что, была защищена.
Я смотрю на её руки тонкие кольца, папка будто букет. Протягивает мне.
Давайте, говорю.
И она впервые за все годы замялась хоть на секунду.
Но потом протянула. Я открыла у стола, стоя. Первый лист. Второй. На третьем аж перечитала думала, почудилось.
А это было заявление на развод. Заполненное, только подписи моей не хватало.
Кухня замерла, я прямо слышала, как за окном машина проехала и на детской площадке крикнули.
Вы хотите, чтобы я сама заявление на развод с мужем подписала? Это у вас добро, да?
Леночка, ты не понимаешь. Лёше нужна семья настоящая. Дети. А ты же не можешь Сколько лет, сколько денег, надежд ничего. Себя изводишь, его изводишь. Отпусти его, тебе же легче будет.
Я аккуратно закрыла папку, положила на стол.
Уходите из моего дома, говорю.
Лена
Пожалуйста, уходите.
Она ушла. Я осталась одна, с этой дурацкой папкой, с запахом ее духов и таким чувством, будто только что с обрыва отвернула на последний сантиметр.
Мне тогда тридцать было, Лёше тридцать два. Женаты пять лет, из них четыре бьёмся за ребёнка. Люди говорят не вышло”. Да что они знают? Каждый месяц надежда и провал. Анализы, уколы в живот по утрам и злиться нельзя, и плакать нельзя, потому что стресс нельзя, надо только верить и быть светлой.
Я старалась верить. А свекровь ходила по знакомым, говорила у невестки крыша поехала, себя запустила, это от ума всё. Городок у нас маленький, сплетни разносятся как весенний дым по дворам.
Лёша тогда в командировке был. Часто ездил в Ленстрой, объекты по всему региону. Я не жаловалась. Звонил вечером, мы болтали, я по голосу слышала устал, но ничего не говорила. Берегла его, или себя. Уже не пойму.
Вечером после визита Валентины Дмитриевны я долго сидела у окна за стеклом ноябрь, дождливо, на улице кто-то с авоськами пробегает, женщина ведёт малышку та скачет через лужи, смеётся, мать её только крепче держит за руку.
Я глянула и подумала: вот оно, всё моё хочу. Просто ребёнок, который прыгает по лужам, и рука в руке.
Лёше тогда ничего не сказала. Не хотела, чтобы переживал, он в Харькове, далеко. Просто написала скучаю”. Он обещал скоро приедет, и люблю тебя”. Я верила ему, всегда верила.
А потом пришла неделя, которая всё изменила.
В среду звонит Оля Симонова подруга со школы, голос такой, будто стекло несет тяжелое, боится уронить.
Лен, ты слышала, что про тебя говорят?
Где?
В поликлинике. В парикмахерской на Центральной Мол, у тебя другой мужчина появился.
Я молчала три секунды, так долго потому что сразу поняла, кто спустил слухи.
От Валентины Дмитриевны идёт?
Оля вздыхает, Ну, говорят, что она на дне рождения Светке наговорила… Лена, я ни капли не верю, ты же знаешь! Просто ты должна знать.
Спасибо, Оль.
Не плакала. Просто сидела на диване и не понимала за что? Никогда ей слова поперёк, всегда по имени-отчеству, подарки подбирала, даже когда могла не дарить.
Чем я так насолила? Тем, что с её сыном? Или тем, что не могу дать внуков? Или просто тем, что обычная учительница начальных классов в школе на Маяковского, а она мечтала для сына о другой жизни? Не знаю, не нашла ответа.
В пятницу пошла на осмотр в Надежду. Доктор Светлана Николаевна доброе, аккуратное. Сколько уже прошли вместе Когда не получалось, что-то новое искала, не бросала, поддерживала: “пробуй ещё”.
Сижу в коридоре, рядом беременная вся светится. Я на неё и не завидую, если честно, просто тихонько тоже хочу.
Тут слышу знакомый голос у регистратуры. Оборачиваюсь Лёша с дорожной сумкой, усталый, но мой, в своей серой куртке.
Лёш? Ты же ещё три дня должен был быть.
Освободился, решил сюрприз сделать. Дома пусто, телефон не берёшь.
В сумке был.
Я догадался, где тебя искать.
Он сел со мной, мы ждали и я сорвалась, рассказала всё: и про папку с разводом, и про слухи, и что сил больше нет.
Лёша молчал, желваки на скулах ходили. Я знала: копит. Сдерживается.
Почему сразу не сказала?
Не хотела волновать.
Он долго молчал. Потом:
Лена, мы давно должны были поговорить о маме серьёзно. Я знаю, она не
Она меня ненавидит, Лёш.
И этот раз он не ответил значит, не спорит.
Позвали к врачу. Светлана Николаевна смотрит напряжённо, по бумагам листает и вдруг спрашивает:
Лена, вы между нашими протоколами ничего своего не принимали? Без моего назначения?
Никогда, отвечаю, только по вашему слову.
А она:
К нам два года назад звонили. С предложением корректировать ваши анализы. Незначительно, конечно, но в нужную сторону. За деньги.
В кабинете такое повисло, будто ветер дунул.
Я отказалась, говорит. Но знаю, в другой вашей клинике, где первые два протокола делали, такого отказа не было. Коллега мне рассказала недавно, совесть не выдержала
Лёша поднялся:
Кто это? Кто звонил?
Не назвала. Незнакомый номер, женский голос, немолодой, уверенный в себе.
Сижу, смотрю за окно дворик маленький, лавочка, осенняя берёза. Думаю: не бывает так, чтоб мама Родная А внутри всё знает: бывает.
Нам надо поговорить, говорит Лёша.
Вышли, сели в машину. Молчим. Дождик мелкий, капли стекают, а он вдруг:
Это она, и даже не спрашивает. Просто знает.
Я не уверена
Я уверен.
И рассказывает, что она ему год назад намекала: дескать, есть знакомые врачи, и он думал просто выпендривается, а оказалось вот оно как.
Господи, Лена, четыре года
Я обняла его ладонь.
Что делаем?
Скажи, ты мне веришь что я ничего не знал?
Смотрю: его глаза, родные, уставшие, даже красные чуть.
Верю.
Дальше думали. В полицию пока не пойдёшь доказательств нет. Надо было что-то настоящее.
И тут вспоминаю про Олю и её дачу в Сосновом, километров тридцать от нашего городка. Домик старенький, но ключи у меня есть ещё с того лета.
Лёш, нам надо уехать. Укрыться. Чтобы обдумать, подготовиться. Если рванём к ней перекрутит всё, ты же знаешь.
Он молча кивнул.
Собрались быстро, тихо, только Оле позвонила мол, ключи работают?
Конечно, Лен. Всё для тебя, только в сарае дрова есть, мышей проверь
Ехали в темноте, дождь стучит, а мне страшно даже не потому что убегаем, а потому что как люди так могут?
Приехали. Холодно, пахнет старым деревом, везде печи, одеяла. Чаёк заварили, сидим, разговариваем впервые за долгое время по-настоящему всё.
Он просит: расскажи всё, от начала.
Рассказала ему: как она по мелочи тыкала, как звонила каждый важный день, как в первой клинике всегда что-то срывалось то аппарат, то анализы не готовы, то лекарства не те. Я думала, случайность, а она вон как.
Она мне всегда говорила ты, мол, себя не так ведёшь, ешь что попало, нервы Врачи шепчут ей, что дело в тебе
А ты верил?
Я хотел, чтобы всё само наладилось. Я слабак, Лена.
Нет, ты просто любил маму. Это не слабость.
Он посмотрел у меня сердце сжалось.
Утром начали думать как бы её вывести на откровенность. Решили: нужна запись.
Она приедет, убеждённо сказал Лёша, как только поймёт, что мы исчезли. Для неё главное контроль.
Он подготовил диктофон в телефоне. Всё проверили.
Три дня ждали. Жили, болтали, готовили, гуляли к лесу. За это время будто стал ближе друг к другу, чище. Всё ненужное ушло.
Однажды он обнял меня за спиной на кухне, говорит:
После этого уедем. Начнем в другом месте.
Правда?
Да, в Краснодаре место предложили, раньше отказывался из-за мамы. Теперь иначе.
Улыбнулась, не стала спорить.
В воскресенье услышали машину она приехала. Лёша включил запись, убрал в карман.
Готова? спрашивает.
Готова.
Свекровь входит, осматривается. Увидела нас обоих.
Лёша… Я не знала, что ты тут.
Разумеется, не знала. Думала, в командировке.
На меня смотрит:
Лена, что ты ему наговорила?
Только то, что знаю, Валентина Дмитриевна.
Что ты знаешь? Это у тебя нервы, врачи говорят
Какие врачи? Те, что за деньги анализы портят?
Пауза. Микросекунда, но есть.
Что за бред, жёстче голос.
Марину Воронову помните? В Зарянке”, два года назад? Она всё рассказала Светлане Николаевне.
Свекровь молчит.
Просто скажите честно это вы?
Ты с ума сошла.
Мама, Лёша серьёзно, я знаю, когда ты врёшь. Всю жизнь с тобой. Ответь.
Она будто сдулась внутри снаружи держится, а по глазам видно.
Я делала это ради тебя, уже не мне, а сыну. Она не та женщина. Обычная учительница. Ты достоин большего Я столько на тебя сил потратила…
Мама.
Я просто хотела, чтобы ты сам понял, что не получится, чтобы без скандалов. Ну подумаешь, никто же не пострадал
Не пострадал? переспросила я. Голос чужой, свой не узнала. Четыре года. Каждый месяц надежда, каждый раз всё сначала. Уколы, анализы, слёзы. Я винила себя, думала со мной что-то не так. Это никому не больно?
Она впервые смотрела мне в лицо по-настоящему. Не привычно-ледяной взгляд, а живой какой-то.
Вы украли у меня четыре года, сказала я. И это для сына забота?
Я его мать, тихо.
А я его жена.
Лёша подошёл ко мне, стал плечом к плечу.
Мы всё записали, говорит ей. Уже не слова против слов.
Она на него посмотрела странно, будто впервые видит.
Передашь запись в следком? буднично так.
Да.
Я твоя мать.
Я знаю.
Она постояла, потом ушла, хлопнув дверью.
Я ей в спину:
Вы когда-нибудь его просто любили? Или только хотели, чтобы был вашим?
Она не ответила. Просто ушла.
Лёша пару секунд смотрел туда, где она стояла, потом выключил диктофон.
Позвоню Максиму, говорит. Он в Следкоме работает, друг детства.
Конечно.
Я вышла на крыльцо. Холодно, пахнет сосной, лужи блестят. Машина её уже уехала, только следы шин остались.
Потом всё по системе. Запись, показания врачей, признание Марины Вороновой совесть, оказывается, не продаётся. Через две недели Валентину Дмитриевну задержали, дома. Максим позвонил Лёше. Муж сидел с телефоном, смотрел в стену.
Ты как? спрашиваю.
Не знаю.
Это нормально не знать.
Это мама, Лена.
Я знаю.
Ходил по комнате, взял книжку, вернул обратно.
Знаешь, что самое страшное? Я не шокирован. Я где-то внутри знал, что она на такое способна Просто закрывал глаза ведь это же мама!
Так оно всегда и работает, говорю. Медленно, исподволь. Пока сам себе не начинаешь не верить.
Ты всё понимала?
Нет. Просто очень устала. Бывает, от усталости умнее становишься. Или черствее.
Через три недели мы уехали из Соснового. Квартира осталась собрали вещи, ключи сдали, поехали в Краснодар.
Осень там другая светлее, теплее. Пальмы какие-то нелепые вдоль дороги, но домой походит. Сняли квартиру тихую, он устроился на работу, я дома поначалу сидела привыкала.
Светлана Николаевна дала рекомендацию к Ире Васильевне в Краснодаре та сразу сказала: Не сдавайся, всё получится.
Начали всё сначала. Без чужих рук, без лжи, спокойно.
В третий раз получилось.
Февраль, я с тестом в ванной, две полоски. Выхожу к Лёше, он смотрит и глаза у него сразу на мокром месте.
Лена
Да.
Обнял и прижал так, что слов не надо.
Артём родился в октябре. Три с половиной килограмма, уже потом все говорили: Сразу видно, профессор растёт.
Плакала не потому что больно, просто, наверное, отпустило немножко.
Не прошло, нет просто перестало быть самым тяжёлым.
Лёша держал за руку. Всё ещё держал, как там, у клиники.
Когда Артёму исполнилось три месяца, у нас случился первый спокойный вечер малыш спит, мы на кухне, чай, свечка на подоконнике, за окном шумит тёплый Краснодар.
Лёш, ты думаешь о ней?
Он не спрашивает, о ком.
Иногда. Реже.
Я тоже. Иногда думаю: как она могла А потом смотрю на Артёма и думаю, ну вот мы здесь, живы.
Ты на меня сердишься за то, что не видел, столько лет?
Подумала честно.
Нет. Не сержусь. Но что-то маленькое осталось, как заноза не болит, но знаешь, что есть.
Он кивнул. Не стал оправдываться.
Это честно.
Я стараюсь. Устала делать вид, что всё окей.
Всё хорошо?
Почти. Он здоров, ты рядом, есть дом Просто мы другие стали, наверное. Я не знаю, хорошо ли это или просто по-другому и не бывает.
Он смотрел на свечку, пламя дрогнуло:
Помнишь, там, когда она ушла, ты стояла на крыльце?
Конечно.
Я увидел тебя в окне и думал: как ты вообще всё это вынесла. Не сломалась.
Я ломалась. Просто не при тебе.
Я знаю. Извини.
Лёш… Давай не будем теперь делить, кто виноват. Мы оба что-то могли по-другому.
Из комнаты агу Артемкино. Мы оба замерли, слушаем.
Тихо.
Спит, шепчет Лёша.
Спит.
Мы помолчали немного. Так тихо и спокойно, как бывает только с самыми родными.
Ты счастлива? вдруг спрашивает.
Я вслушалась в себя.
Да. Только теперь счастье не без горчинки. Не когда ничего не болит, а когда, несмотря ни на что, не хочешь, чтобы этот день закончился.
Он улыбнулся медленно, боязно.
Вкусное счастье, говорит.
Да, соглашаюсь. Может, потому что честное.
