Мой муж начал ежедневно ходить в храм. Я тогда подумала: «Наверное, покаялся, что-то его изменило». Оказалось, что к молитве его вовсе не тянуло.
Каждый день ровно в полшестого он собирался и выходил. Говорил, что на всенощную или вечернюю службу. Я даже удивилась в душе после пятидесяти у мужчины меняются взгляды. Раньше мой Борис никогда особо религиозным не был, но думаю: если нашёл покой в молитве пусть идёт, лишь бы не пил и не ругался. Я готовлю ужин, он возвращается примерно через полтора часа, вроде бы спокойнее, как будто камень с души снял.
Сначала ничего странного не было. Со Светлой Пасхи стал чаще говорить о вере, о душе, о том, что тяжело на сердце, что хочет «очиститься». Я списывала на кризис возраста.
Но потом начали меняться мелочи. Чистая отутюженная рубашка, причёсан, духи надушился. Отвечал, что «из уважения к месту». Мол, «Господь тоже любит чистоту». Смешно, конечно, звучало, но я не возражала. В конце концов, хуже не стало: не на кухне за бутылкой, не у компьютера до ночи. Всё только этот храм.
Всё изменилось в одно воскресенье, когда мы вдвоём возвращались с обеда у его сестры в Харькове. По ошибке схватила его куртку вместо своей, шарю там в поисках ключей, а нахожу чек. Кафе возле древней церкви, две чашки кофе и два куска торта, чек на четверг, 18:05. Хотя в четверг мой Борис говорил, что был на акафисте.
Я тогда ничего не сказала. Но на следующий день решила сама узнать правду. Пришла на службу, села в последнюю лавку. Смотрю: муж мой действительно в храме, стоит, молится, один. После причастия первым вышел. Я пошла за ним, сердце колотится И тут увидела её. Стояла на углу, одета, как на свидание, улыбается. Они целовались не так, как друзья.
Еле добралась домой ноги ватные, сердце болит, будто заколотили. Стала себя корить: ну как же я, прожив жизнь бок о бок, и ничего не поняла? Как могла быть такой слепой?
Утром я просто спросила:
Как её зовут?
Он остолбенел, не стал юлить. Только вздохнул, глаза в пол:
Алёна. Познакомились в храме, помогает при подготовке праздников.
И ты, выходит, тоже помогал?
Он промолчал. Но это молчание говорило больше любых оправданий.
Я не устраивала сцен, не кричала. Сказала только:
Раз ты так полюбил молитву, вот теперь молись о жилье. Жить здесь ты больше не будешь.
Через неделю он ушёл к «знакомой из прихода». Дети были в шоке, но уже взрослые всё поняли. Старшая дочь обняла меня и тихо сказала:
Мама, лучше сейчас, чем через десять лет, когда у тебя уже ни сил, ни слёз не останется.
Поначалу было тяжко. Я чувствовала себя обманутой и разбитой. Боялась, что никому больше не буду нужна, что останусь одна. Но потом поняла моя одиночество лучше жизни в самообмане.
Сегодня прошло уже полгода. Иногда вижу их вместе: она держит его под руку, а он будто потерянный человек, сам не свой. Порой мелькает мысль может вернётся? Но тут же вспоминаю его запах от чужих духов, и как он смотрел на неё на выходе из храма.
И ясно понимаю: не хочу быть с тем, кто прячется за церковными стенами. Я выбрала правду. Пусть она и ранит зато своя.