«Ангел» с тайной
Иван сидел на кухне у своей матери, медленно цедя горячий чай из фарфоровой кружки, украшенной мелкими розовыми цветами. Был ли этот чай настоящим? Почему он пах укропом? Его руки казались странно длинными, как у деревянной куклы, а пальцы держали кружку так бережно, будто внутри прятался секретный свисток. На лице у Ивана время от времени вспыхивала прозрачная, как пар, улыбка, и он не переставал говорить о Ней о таинственной девушке Валентине, что недавно как капля росы появилась в его жизни и сделала её улиткой, перевернутой вверх брюхом.
Она будто ангел, мам, шептал Иван, будто у окна стояла не мама, а дерево с шарами апельсинов, и слова уносил сквозняк. Добрая, тихая, как сон на ранней зорьке, красивая Я обычный парень, ни одной медали, ни одного облака не поймал. Как она во мне этого увидела?
Татьяна, его мама, сидела за столом напротив и гладила зеленый скатерть с вышитыми муравьями. Её улыбка была будто выросла нечаянно, но при этом тёплой не как солнце, а как дыхание уснувшего кота. Она заметила давно, что сын будто расцвел невесть от чего стал жарче, встрепенулся, взболтался, как чай с вареньем. Теперь она поняла: влюбился её Иван, будто впервые увидел радугу.
Признаться, сын, ты словно бродишь во сне, улыбнулась Татьяна, ей захотелось смеяться ваткой. Когда в гости ко мне её приведёшь?
Он опустил глаза в чашку, где отражался потолочный абажур в виде колокольчика. Видимо, ждал, чтобы всё было гладко, как дни на реке. Потом, собравшись с духом:
Посмотрим, мам. Она считает, что знакомство с родителями это вроде как пригласительный билет за железную дверь. Сначала нужно убедиться, что мы вообще не растаяли случайно.
Татьяна кивала, будто от этого зависело, зацветёт ли базилик на подоконнике, она понимала девичью осторожность: главное, не наступить на нужное слово раньше времени.
Знаешь, суббота время выходного дня, сказала она, почти касаясь его странных волос. Приходите. Я испеку наполеон, если печка не решит заговорить со мной погречески.
Иван немного задумался. Всё в нём было сейчас озадаченное: как будто внутри поселились две ящерицы одна за, другая против. В конце концов, он выпрямился и с уверенностью сказал, словно проснулся:
Договорились, мам. Попробую, чтобы она согласилась.
Татьяна много лет работала маникюршей, прямо у себя дома в скромной комнате среди лака, пилочек, горшков с рассадой на подоконнике и тихих часов с ржавой кукушкой. За её смешными, иногда резиновыми руками прошли сотни женщин с разными носами и характерами. Кто-то шептал, гдето громыхал анекдотами, а были и те, кто пересчитывал пилочки, как старые монеты.
Но однажды странный сон случился наяву пришла Валентина. Обычная на первый взгляд не было ни перьев, ни сияния, ни хвоста. Всегда в аккуратной блузке, скромная, тихая, выбирала нежные цвета как туман над рекой в марте. Татьяна думала: ну, вот и человек, никаких чудачеств.
А однажды этот человек вдруг начал рассказывать. Голос её был ровен, будто она стучала ложкой по батарее во сне:
У меня трое детей, сказала Валентина, разглядывая свои ногти, а пальцы её были прозрачные, почти неуловимые.
У Татьяны даже пилочка замерла на полпути, как вертолёт без ветра.
И где же они? осторожно, как будто спрашивала чайник, не перегревался ли тот.
Один у отца, один в детском доме, младший пока со мной, но уедет туда же так будет лучше, сказала Валентина рассеянно, будто клала бусы на окно.
Тишина пролилась, как кисель на пол. Валентина продолжила, и слова её тикали, как часы за стеной:
Дети хороший способ устроиться в жизни. Только мужчину надо правильно выбрать.
Она рассказывала тарифы, истории, схемы, словно читала сказку наоборот. Валентина объясняла: если мужчина несвободен, он платит щедрее. Заплатит за молчание, за тишину, за забвение, и можно исчезнуть. А ребёнок всего лишь пропуск, монета, жетон. Он нужен для выгоды, до тех пор, пока не станет обузой, как несостоявшийся завтрак.
Это мой способ жить. Вот у меня квартира в центре Киева, машина, сувенирный бизнес. А вы, простите, разве не зависите от чужого счастья? Я могу на кофе больше оставить, чем вы за неделю заработаете!
Татьяна слушала, пытаясь не подавиться воздухом. Сердце её в этот сонный момент словно било себя самой себя. Она спросила, не узнавая своего тихого голоса:
Но это же ваши дети. Частица вас. Как так просто отдать их?
Валентина пожала плечами, как будто это были пёрышки на лопатках:
Мне некогда воспитывать, не моё это. Пусть у них будет свой шанс. Может, какаянибудь добрая женщина возьмёт их и будет им мамой только не я. Мне чуждо всё это: крики, пелёнки, бессонные ночи.
На лице её не дрогнул ни один мускул. Она поправила рукав вот и вся реакция. Татьяна убрала руки с ногтей, вспомнила, как лягушка пугается неожиданного ветра. Но уже ничего не могла сказать: разве можно говорить в мире, где слова становятся лужами?
Почему так? вырвалось у неё. Почему так можно?
Валентина посмотрела пусто, словно в снег и добавила просто сегодня захотелось выговориться. Ну и ладно, она ведь уйдёт. Её история останется как непонятая мелодия утренних трамваев.
Всё получилось само, Валентина тихо хмыкнула, глядя на свои призрачные руки. Была влюблена, а мужчина женат. Когда поняла, было поздно. Родила сына, тот мужчина мне квартиру и подарил, лишь бы не мешала жить. Сына забрал, а я вдруг осознала: в этом мире всё можно превратить в выгоду если не моргнуть ни разу.
Она вдруг выпрямилась и сказала чуть громче:
Сейчас у меня бизнес сам себя кормит. Может, вскоре нормальный человек найдётся и будет мне мужем. Тогда двоих малышей заведём, и заживём как нужно.
В её глазах мелькнула тень улыбки и тут же ушла за ворох привычной уверенности.
Татьяна старательно стригла её ногти, не глядя в лицо, словно боялась увидеть там чтото, что уже нельзя будет забыть. Наконец, выдохнув грустный воздух, спросила:
Не боитесь, что правда вывернется наружу? Не боитесь последствий?
Валентина хитро прищурилась:
Да кто расскажет? В гривнах расплатится и промолчит. Я уже на другой конец страны перекочевала, друзья не знают, мама меня не любит, я её тоже.
Татьяна отложила инструменты и, глядя ей прямо в глаза, строго сказала:
Всё тайное становится явным. Сколько бы пыли ни было под ковром, ветер всё равно найдётся.
Валентина улыбнулась с упрямством, бросила гривны на стол:
Всё устраивает. Больше не приду, прощайте.
Она вышла, оставив за собой запах парфюма, который почемуто пах луком. Дверь хлопнула и, казалось, даже удары часов стихли. Татьяна медленно убрала всё на место, глаза её бегали, как мыши в норе: думы о детях, о выборе, о смысле удачи.
С той ночи Валентина исчезла навсегда. Иногда, будто сквозь сон, Татьяна вспоминала её, но отгоняла мысли, как ветку с паутиной: каждый сам высчитывает себе счастье. Каждый платит за свой выбор.
***
В какойто совсем странный день, который в памяти выглядел одновременно июлем и январём, Татьяна решила: первая встреча с предполагаемой снохой будет на даче, а не в киевской тесной квартире. Там, на покосившейся террасе с дырявым пледом, между смородины и старых носков, всё могло сбыться более почеловечески: чайник на костре, нарезанные ягоды, мясо, дым и колючий шмяк комаров.
С самого утра она хлопотала по дому, то и дело протирала пыль, словно выгоняла призраков. Иван не мог усидеть он пересчитывал ложки, переставлял табуреты, выглаживал порог, как перед приездом весны.
Мам, а так ничего? Всё ли я не забыл? Может, верёвку для белья поправить? спрашивал он. Она улыбалась и шептала, будто лист у дороги: «Всё, сынок, главное не гони время».
И вот настало время. Иван надел светлую рубашку, пригладил волосы (они снова стали хлопушками) и объявил:
Поехал за Валентиной. Скоро будем.
Жду, тихо ответила мама, сама не веря, как быстро всё завертелось.
Пока ждала, рассматривала стол: скатерть с пятном от варенья, виноград, варёное яйцо среди цветов. Всё было готово. Она тронула себя за запястье, чтобы остановить дрожь. Ведь сын вырос, ведь сегодня он с кольцом, ведь сегодня небо должно было быть прозрачнее льда.
Полчаса (или тридцать лет?) промчались, как сверчки на кухне. Татьяна стояла у калитки, и тут машина Ивана. Он вышел, обошёл машину, открывая ту самую дверь, из которой выскользнула Валентина белая, как облако. Её платье трепетало, будто оно помнит зиму. Иван держал её за руку они казались двумя тенями, смешанными с солнцем.
Подойдя ближе, Татьяна вгляделась в лицо Валентины. Оно было вроде знакомым, но закрыто огромными солнечными очками. “Ангел, точно, подумала Татьяна, только крыльев нет”.
Мам, это Валя, представил Иван робко.
Она хотела похвалить платье, аромат липы, но услышала скрежет: Валентина замерла, как кукла с вывернутым ключом. Она медленно, словно в воде, сняла очки.
Тогда Татьяна увидела это были те самые глаза. Те, что смотрели сквозь неё когдато в Киеве, когда воздух был полон грусти и маникюр пах грустью.
Валентина повернулась к Ивану, её губы едва дрогнули:
Нам надо расстаться.
Всё замерло. Иван порозовел словно туман вдруг упал ему на плечи.
Почему? едва слышно.
Не хочу объяснять. Просто надо.
Не оглядываясь ни на маму, ни на Ивана, Валентина быстро пошла по дорожке. На дороге мелькнула случайная машина; она прыгнула туда, и в следующее мгновение исчезла.
Иван сел на крыльцо, уткнувшись взглядом в трещинку на доске, будто там можно найти ответ. Татьяна подошла, положила руку на плечо, а ему казалось весь мир превратился в стеклянную банку без дна.
Она вспомнила: всё скрытое когданибудь всплывёт. Совпадение ли, что Валентина выбрала именно её сына? Или круг коснулся их, потому что сны всегда возвращают своих героев?
Татьяна долго смотрела вслед уехавшей машине, сердце щёлкало, как старая катушка для ниток. Она знала: нужно время, чтобы успокоиться. Иногда времени нужно столько, сколько ветра до Москвы.
***
Вечер стекал с деревьев; воздух казался густым и солёным, как слёзы. Гдето за москитной сеткой залаяла собака и в этот миг Иван вздрогнул, будто вернулся на землю после долгого плавания по росе. В его глазах путались растерянность и боль как у ребёнка, что заблудился на зимней ярмарке.
Он сидел, уставившись на одну точку, в которой жили и солнечный свет, и зима одновременно. Внутри у него не было ни слёз, ни гнева только пустота, похожая на подсолнух, оставленный на поле после урожая.
Мама почему? прошептал вдруг Иван. Как так вышло? Я ведь всё для неё хотел.
Татьяна села рядом.
Сын, мне надо сказать тебе одну правду. Эту Валентину я уже встречала. Она была у меня на маникюре, давно, в Киеве. Рассказала историю, после которой я забыла, как дышать.
Иван смотрел внимательно, не мигая.
У неё трое детей, сын. Один у отца, один в детдоме, один на подходе туда. Для неё дети двери к деньгам, к квартирам, к свободе. Мужчины для неё клубки, их можно размотать и выкинуть.
Голос стал тяжелым, как мокрая вата. Иван слушал, сжимая кулаки, будто хотел растопить лед.
Когда я увидела её, сразу поняла она вспомнила меня тоже. И испугалась. Вот почему убежала.
Тишина, как каша без соли, висела в воздухе.
Но она была доброй! только и выдохнул Иван. Нежной, какой я раньше не встречал. Я купил для неё кольцо
Татьяна обняла сына, как в детстве, когда он падал в сугробы и плакал ночью изза сломанной машинки.
Плачь, сын, сказала она. Пусть слёзы вымоют всё. Потом будет легче.
Он не плакал, он сидел, прислонившись к её плечу, и казалось, что он снова маленький. Потом тихо спросил:
Почему люди так играют с чужими чувствами?
Не все, сынок. Есть такие, которые только считают, делают вид, что любят. Но главное: сейчас ты свободен. И тебе снова идти вперёд.
Солнце село совсем, на дворе пахло ветром и надеждой. Татьяна поднялась, повела сына за руку в дом.
Попьём чай. Пусть этот вечер будет грустным. Завтра новый начнётся. А пока можно грустить. Так во сне бывает: всё растворяется, остаётся только тепло.
Иван кивнул. Он не знал ещё, что с ним будет, но знал: если мама рядом значит, сон закончится хорошо.
