Дневник Дарьи Кузнецовой
Вот уже снова снегом припорошило весь двор, а мне кажется, что ступни у меня давно чужие, как будто не мои вовсе. Я их не чувствую, только этот пронизывающий северный ветер раз за разом хлещет по щекам, шее, рукам будто плетью больно. Ночная сорочка прижалась к телу, снежные хлопья липнут к седым волосам, и волосы тяжелые, как сосульки. Что же я делаю? Хожу кругами по двору, не знаю, куда иду, будто забылась совсем. Жму спиной к заиндевевшему забору, и вдруг сама себе шепчу про смерть шепчу, во весь голос к Богу взываю: пусть заберёт уже меня, заберёт поскорей
Наверное, так бы ночью и замёрзла, навсегда тут осталась бы, но услышала, как Галина, соседка моя, выбежала к коровнику глянуть, не телится ли бурёнка. Заметила, что дверь у меня распахнута, свет струится щёлкой. Позвала: «Даша! Ты там, что ли, возишься в темноте?» А я стою, стащив голову в плечи, и только мямлю одно «помереть», да и всё
Галина бросилась меня искать, забежала во двор и зашевелила меня. Я уж была вовсе деревянная, не могла ни слова вымолвить, только слезы текли по лицу. Муж её потом пришёл на помощь, оба меня затащили в избу.
С той поры я слегла. Пришла медсестра Ирина, молодая, румяная после мороза, удивилась, что в мои девяносто один ни насморка, ни кашля, только ступни обморожены. Предлагает в больницу ехать, а я не хочу. «Не надо мне ничего, тут буду лежать», сказала ей твердо.
Две недели я почти не вставала. Думаю иногда, зачем же выскочила босая, в одной рубахе на мороз? Все твердят, мол, сама виновата, а мне видится, что всё это от судьбы. Вечером тогда сидела на кровати, в тусклом свете лампочки распускала шерстяной носок, руки сами по спицам скользили, а мысли улетели далеко Застыла, не замечая ничего вокруг, смотрела на серую стену напротив, улыбалась кому-то далёкому в своей памяти Ничего доброго у меня не вышло за всю жизнь: всё работа, всё нужда с ранних лет, а среди этих тяжёлых дней только короткий луч остался короткая, одна-единственная любовь.
Гришкой его звали.
Бормотала я сквозь сжатые губы: «Гриша Гриша мой» и улыбалась, будто снова вижу его под летним солнцем, где-то за овином, за хозяйским полем. Будто устремляюсь к нему, ладонь к глазам приставила, жду, надеюсь И засыпала с этими мыслями.
А ночью вдруг проснулась, будто позвали меня. Металась по кровати, а потом, словно тень, побрела к двери, вытянула руки вперёд: «Я быстро, я сейчас» Никого не помня, вышла в чистый снег и кинулась искать, будто Гриша за лесом ждёт меня. Иду и зову: «Гриша!». Холод опутал всё тело, ноги стали, как камень. Поняла вдруг, что потерялась во дворе, искала ворота не нашла, кружила, пока силы не оставили
С тех пор я валяюсь на печи. Ко мне Галина заходит, что-то говорит, печку топит. Медсестра Ирочка приходит, ноги мажет мазью, велит терпеть, температуру меряет. Всё делаю, что скажут, а внутри пустота. Лежу и слушаю: вот, дети из школы мимо идут и смеются, где-то лает собака, по улице полозья скрипят, кто-то песни напевает А мне бы только тишины и сна, чтобы не помнить.
Из детства вынесла я одну простую истину: моя дорога это обрыв, и по нему катишься вниз, вниз, никому не нужная. Ни помощи не жди, ни поддержки. Так все жили вокруг, так и я терпела молча. Вон Галина приходит, заботится, а всё равно знаю пусть самую малость, но я в стороне от всего настоящего, живого.
Весна выдалась тогда поздняя и сварливая. Снег таял к маю, земля черная и тяжёлая, деревья голые стояли, берёзы не зеленели, даже яблони были будто выжжены. Я с вёдрами шла к колодцу, в руках коромысло, в ногах леденящие лужи. На другой стороне улицы у покосившегося забора курят мужики, кивают мне, а я мимо иду, не поднимая глаз.
Даша! окликнула меня суровая баба Ульяна, крестьянка из соседей, с ней вместе работали у барыни. Живо к лавке! Передай Илье: отпускал бы ситцу на платок для барышни, а то сегодня к вечеру гости из города! Не мешкай, цветов нарви по дороге!
Я ведра поставила на пороге, фартук отжала и бегом. Мне тогда было двадцать два, а казалось жизнь мимо меня прошла, будто с рождения меня позабыли. Двенадцать лет, как родители померли, а я прижилась у хозяйки в услужении. Была я тощей, забитой, страшливой девчонкой теперь стала высокой, крепкой, молчаливой, руки в мозолях, глаза угасшие.
Работала от зари до зари: и дрова рубила, и коров доила, и глину месила, и стирала до ледяных пальцев. Ягоды висели спелые, брала на зубок хозяйка каждую, а за лишнюю щеголяла ремнём или крапивой. Разучилась я смотреть по сторонам, работала с озлоблением. Всё, чтобы бабка не сердилась, а то и помолчать позволяла под конец дня. После ужина девки шептались о парнях, а мне было всё равно не хотелось и думать о людях
По субботам баню топила: тяжёлые бадьи с речки на плечах, в парилке гудела голова, кружилось всё, а сама тёрла бока хозяйке, пока руки не отваливались. Та называла меня порой тягловой лошадью, похлопывала ладонью по щеке, а то и щипала больно, если не по нраву что пойдет. Но так было всегда, и не возмущалась я.
Да однажды, глядела я как бабкею спину тру она вдруг спросила: «Дарья, может, выдать тебя замуж хоть?» Я только плечами пожала: «Как скажете». «Ну и сиди, буркнула она, тягай, зато детей реветь не будет, а то у тебя задин-то крепкий!» Погорюновала про дочь свою хворую и ушла. А мне было всё равно. Я иной жизни не знала. Какой там любви всё от сил далеко
Мужики уже забыли про мою красоту, говорили даже: «Дарья не для мужиков, ей бы в монастырь». Но тут случай вышел нарушил всё.
Это было в начале лета. Гостей ждали в усадьбе, молодой барышне из города приехал жених. Меня послали в поле ромашки рвать. И вот, иду по тропинке, а навстречу парень чужой: Гриша, конюх из соседней усадьбы, молодой, красивый, да с хитрым взглядом. Остановился прямо посреди дороги: улыбается, разглядывает наглый, смазливый.
Здорово, красавица, усмехнулся, разглядывает мои босые ступни, сильные руки.
Прошла я мимо, не глянула даже. Он за мной, пристаёт. «Как зовут-то?» спрашивает. «Кто знает тому скажу, а тебе не знать», ответила я. А он всё приударяет, приезжает с барином каждую неделю, стрекает, шутки кидает. Пытается схватить разок такого по затылку угостила, что улетел на солому. А я спокойно: «Эк тебя угораздило» и пошла себе.
Гриша после этого будто совсем другим стал так смотрел, так приглядывался, будто не женщин до меня видал. Но во мне тоже что-то проснулось. Я по ночам стала вставать пораньше, смотреть, как над лугом рассвет и плакала от счастья: будто жить захотелось. Да и работать стала быстрее, до вечера не замечала усталости.
Ухаживания у него были глупые ухватил меня однажды в погребе, поцеловал, но я влепила ему, чтобы не совался попусту. Зато потом, иной раз встречу его задержу взгляд, и тепло становится на душе.
Но всё прошло быстро. Вскоре у барышни свадьба и жениха её в город увезли, с ним и Гриша уехал. И никто меня не предупредил.
Я ждала. Каждый вечер выходила на дорогу, смотрела вдаль. Дни тянулись мутной рекой лето прошло, румянец со щёк пропал, глаза потемнели, только огонёк внутри тлел: ждала, что Гриша вернётся. Осенью встретила на опушке мужскую фигуру побежала за ним к реке, зову, заливаюсь: «Гриша!» Не услыхал, ушёл.
Тогда соседка увидела меня издалека, поглядела с жалостью: «Чего ждёшь?» спрашивает. «Да это Гриша был, мой» отвечаю. Она смеётся: «Гришка давно женат, дети по всей округе, да лежит больной. Ты шутки брось, дурочка, времена другие!»
А меня замкнуло. Села на земле, хохочусь, волосы растрёпаны, юбка перекошена. Болела, будто тронутая. С тех самых пор пошли слухи в деревне, будто чокнулась я. А мне всё равно стало. Работала на своём крохотном огороде, убегала в поле, смотрела вдаль где за лесом море, которого никогда не было в моей жизни
Иногда летом надевала чистую рубаху, расчёсывала редкие волосы, выходила за деревню смотрела на горизонт, будто вот-вот явится Гриша, и счастье проклюнется вдруг из-за дымки. Кто спросит отвечала: «Счастья жду. Обещал сегодня придти»
И только снег тихо сыпался, ветер шумел в верхушках берёз, а за городами, за далёкими полями, шумело то самое море, про которое я ничего так и не узнала.
Скрипнула дверь Галина пришла печку топить. Я глянула на неё пустыми глазами.
Как ноги твои, Даша? спросила.
Я не сразу ответила, что-то бормотала под нос, а потом прошептала: «Помереть бы уже… Нет, не придёт он. Только смерть и осталась мне»А Галина присела на край лавки, опустила голову, а потом тихо сказала:
Ты, Даша, не смерти жди, а чаю попей да окно приоткрой. Вон, послушай, снег на крышу падает мягко, тихо. Как в детстве, когда мама укрывала тебя платком.
Я молча отвернулась к стене, сжала ладони, слушаю а за окном, за хрупкой мартовской мглой, будто и вправду, шорох какой-то иной, нежный, чуть слышный. Впервые за долгие годы вдруг захотелось жить ещё хоть чуть-чуть совсем немного: чтоб снег сошёл, чтоб вода в колодце потекла, чтоб птицы кричали на рассвете. Чтобы в эти весенние минуты пусть и без Гриши, без прошлого что-то отогрелось во мне.
Я не знаю, будет ли завтра лучше, не знаю, вспомнят ли меня хоть кто-нибудь, кроме весёлой соседки и молодой медсестры. Но вдруг пришло облегчение: ведь пока я помню живёт и Гриша, и ромашковое поле с жарким июлем, и тоска, и радость, и даже страх. Значит, не зря всё было.
А за окном снег падал всё мельче, стук полозьев стих, и вдруг стрекотнула синица в кустах так неожиданно звонко и живо, что я, не сдержавшись, улыбнулась. Прямо так, сквозь усталость и боль.
Пусть ещё немного полежу, послушаю эту жизнь: вдруг что-то дорастёт до самого сердца и останется там тёпло и навсегда.
