Дневник. 27 декабря. Маленькая жизнь Дарьи
Снег перестал жечь мои босые ступни я ведь больше их не чувствую вовсе. Ветер хлещет, будто плетью, по лицу, рукам и шее, пронизывает грудь, укрытую одной лишь старой ночной сорочкой. Волосы мои седые, мокрые от налипшего снега, тяжелеют, как ломкие сосульки. Вьюга воет, захлестывает с головой, и я уже совсем не понимаю, куда иду заблудилась на собственном дворе, в своем закутке в окраине Винницы.
Прижалась к забору спиной, скрестила руки на груди и захныкала, еле слышно:
Господи, забери ты меня уж бы скорее помереть
И, наверное, осталась бы я в ту ледяную ночь замерзла бы в сугробе, да заметила меня соседка Галина, что вышла к своей бурёнке. Корове срок телиться, вот и наведывалась в хлев.
Глянула дверь в моём доме распахнута, свет от лампы тянется щёлкой.
Дарья! Ты там шаришься в темноте?
А я молчу стою в уголке, вязну в сугробах, снег дерёт мне лицо, и бормочу всё: «Помереть бы», словно завела меня шайтанская сила.
Прибежала Галина, калитку захлопнула, ищет меня по двору:
Дарья, где ты? Чтоб ты не дурила, старая ведьма!
Ответить я не могла да и не хотела: скользнула по мокрым доскам вниз, повалилась, опустила голову на колени, сгорбилась. По щекам, запавшим, скользнули слёзы. Уже не понимала снег, ночь, одиночество.
Кто-то вдруг подхватил меня пытался утащить; тело занемело, не шевелиться вовсе. Услышала голос соседки: «Ах ты, остолопка! Постой, за мужем схожу!» И ушла, привела его, вдвоём меня в избу отнесли, отогревали.
С той поры валяюсь я на печи. На следующее утро заходит фельдшериха, молодая, чернявая, щеки алые, говорит:
Бабушка, вам бы в больницу, холод добрался, ступни обмерзли. Машину вызвать?
Я смотрю на неё: молодая, здоровая. Мотаю отрицательно головой:
Ни к чему мне ваша больница Полежу дома. Не трать на меня свой молоденький час… Спасибо.
Две недели так пролежала. Вспоминала: зачем выскочила тогда босиком во двор, в самую пургу? Все думают: с ума спятила со старости. Да только ясно мне: нет, зов какой-то иной, неизъяснимый, судьба будто дернула за рукав.
На той неделе, вечером, я сидела на кровати и вязала носок. Пальцы сами делают, мысли далеко. Устав дрожать застыла взглядом в угол. Улыбалась как-то пусто воспоминания давили на грудь.
Всю свою жизнь только работа и нужда, никакой радости с самого малого возраста. Один был всполох яркого света да радость короткое чувство любви.
Его звали Григорий.
Гришка, Гришенька шептали мои губы, и улыбка расплывалась ещё шире, ещё непонятней, словно смотрела я во сне на полные ржаные поля, где край родной усадьбы.
Будто увидела стоит Григорий за леском, машет рукой. Сердце захолонуло: радость и страх, надежда, будто девичья. Кричу во сне через завьюженное поле:
Гриша! Гриша!
От этих грёз и проснулась ночью. Замерзшие пальцы, сердце будто остановилось. Схватила одеяло, шарю по стене, ищу дверь:
Я скоро, только посмотрю
Вышла на мороз, босая, и зову в пустоту:
Гриша!..
Шла, ничего не чувствуя только белый шум вьюги, всё вперед, вдоль забора, в снеге по колено. Хотела найти ворота, а заблудилась. И только случай привёл Галину да её мужа ко мне.
После того случая всё стало будто бы иным. Приходит Галина принесёт супа, затопит печь. Заходит фельдшериха перевязки-лекарства. Исполняю всё, с потолка глаз не свожу.
Остаюсь одна слушаю звуки улицы: лай брехливых собак, скрип саней, детский гомон после школы. Чаще всего засыпаю, просыпаюсь уж не помню, утро или ночь.
Думаю только одно: «Господи, когда смерть моя? Помереть бы…»
Я ведь с детства знала жить мне на крутом глиняном склоне, где каждый шаг вниз, а наверх не выбраться. Терпи, не жди сочувствия, вот и вся наука, что осталась от этой жизни.
Весна выдалась поздняя, в мае только снег сошёл. Такое же серое, безрадостное всё: берёзы не спешат распускаться, сырая земля пахнет прелюдно.
Помню, двадцать два года мне было, как будто уже баба старая После смерти родителей взяла меня крестьянка-помещица, жила у неё за хлеб и тёплую зиму. Всё детство робкая, застенчивая, потом вымахала высокой бабы с руками, словно у мужика.
Работала без устали, под кнутом до потери чувств в руках и ногах. Каждая ягода у хозяйки на счету, попробуй только съесть! А по субботам баня, трёшь её спину, а самой тошнота душит.
Дашка, может замуж тебя выдам? хлопала по плечу помещица.
Мне всё равно, отвечаю честно. Какая разница? Любви я не видала и не ждала.
«Старой девкой останешься и ладно. Не нарожаешь приблудных!» смеялась она.
Я и не мечтала особо жила, как жилось: в работе и безысходности.
Мужики и парни скоро от меня отстали: по мне будто монашеская печать. Только старый конюх Матвей всё шутил: «Дарья, ты Божья, твоя красота не для людей».
Но однажды пришел случай. Май уже на исходе, воздух наполнился ароматом цветов, в усадьбе гости приехали, а барин столичный конюха с собой привёз Гришку. Косоворотка новая, сапоги надраены, волосы с проседью гладко причесаны.
Перехватил меня на тропе к лугу:
Здорово, красавица, улыбнулся.
Я без слов, обошла его сбоку.
Как звать?
Названная и так меня знает! буркнула, не встречаясь взглядом.
С того дня зачастил Гришка в усадьбу. Все больше со своей наглой ухмылкой, пытался облапать, шутки отпускал, а я каждый раз молча отстранялась.
В сарае однажды он схватил меня, прижал к стене. Больно было не телу душе. Руку оттолкнула его с размаху. Он упал, смотрит растерянно.
Вон тебя понесло сказала я и вышла.
Но всё же с того дня Гришка будто бы впился мне в память: не как жених как вестник чего-то нового. Не думала я о нём как о женихе. Но что-то в душе проросло.
Стал приходить чаще. Полюбился мне рассвет вставала раньше, чтобы смотреть, как солнце через реку туман гонит. Хотела снова искать это чувство счастье простое девичье.
Гришка ухаживал, но не по-людски, с силой целовать хотел дала отворот, ушла со своей работой дальше.
А потом всё изменилось. Барин поймал парнишку, ворующего хлеб. Приказал наказать. Конюх замахнулся плёткой, а Гришка одним замахом выбил кнут у него из рук:
Не тронь! Я самой барыне расскажу.
Парнишка заплакал мать на днях померла. Меня накрыла давняя тоска, утащила в уголок рыдать на кровать. Гришка зашёл, сел рядом, молча обнял. И мне стало тихо, как никогда раньше.
Я спросила:
Что там, за городом, есть ли ещё что?
Море есть, говорят, далеко, ответил он.
Захотелось уйти отсюда, узнать, доехать до воды. Эта мысль запала в душу уйти с ним, быть настоящей Спросила:
Увезёшь? Женишься?
Он замялся, стал придумывать отговорки, а я уже решила для себя своенравно, как в последний раз.
В ту ночь потеряла крестик. Не стала искать будто ушло детство, вместе с надеждой и богом.
Гришка приезжал ещё пару раз. Встречались украдкой. Я стала другой смотрела выше головы, плечи расправила, улыбаться научилась заново.
А после той свадьбы барышню выдали за богатого, уехали в Киев, и Гриша с ними. Я и не знала узнала от поварихи.
Я так и ждала на закате, у дороги, гляжу на лес с надеждой. Не сплю, не ем, только смотрю вдаль. Бабка ругалась, а мне всё равно вернётся, знала это.
Лето прошло, осень пришла. Полюбила смотреть вдаль кажется, если долго ждать, вернётся. Гриша не ворог же его чужая сила удержала. И я терпела. Работала всё ожесточённее.
Однажды увидела на окраине поля, за лесом, мужчина идёт. Сердце замерло вдруг Гриша! Кинулась за ним, да не догнала, ушёл за реку, а я плавать не умею.
Подошла соседка спрашивает:
Что за крик? Кого ищешь?
Гришу, тихо отвечаю.
Ты что, с ума сошла? Да он в Окуньцах прописан, инвалид уж, дети у него гурьба!
Не врёшь? спрашиваю.
Да сама узнаешь. Помер, наверно.
Я засмеялась громко и страшно, даже крестьяночка испугалась. С тех пор пошли люди говорить юродивая стала, Богом обиженная.
Смотрю теперь каждый день на лес и серое поле. Пустота в душе, и будто жизнь меня обошла, а счастье осталось там, за синей полоской леса, где шумит далёкая река и, может, море.
Сижу сейчас у печки. Заходит Галина, дров подкладывает:
Ну что, ноги-то проходят?
Да помереть бы, Галинушка Он ведь не придёт уже. Только смерти и жду
Вот и весь мой урок прожила жизнь, как смогла, ни о чём не мечтая, ни на что не надеясь, кроме тихого счастья, которое остался за рекой, как недосягаемое море.