Хозяйка в своём доме.
Вера, ты снова забыла накрыть масло крышкой, вздыхает Ирина Семёновна, с громким стуком подтягивая к себе стул, словно он весит не меньше коровы. Теперь оно всю ночь нюхало всё, что было в холодильнике. Дима, сынок, лучше намажь сырок, я вчера свежий взяла.
Вера ощущает, будто ручка ножа тает в её сжавшихся пальцах настолько крепко она держит этот старый нож. Она молча продолжает нарезать хлеб, стараясь не искалечить ломоть, хотя ладони дрожат чуть сильнее обычного. За окном мелко каплет ноябрьский дождик, на стекле образуются целые реки. Кухня кажется тесной, даже для двух человек слишком тесной, а тут их трое, и воздух как будто отсырел и затвердел.
Мама, с маслом всё нормально, Дмитрий даже не глядит на мать, жмёт глазами экран телефона, занимается бутербродом в полглаза.
Так, конечно… Я ж так, с заботой. Молодым не понять как испортятся продукты, потом животы у всех болят, и никто лечить их не собирается, лепит Ирина Семёновна, словно это не сын её перед ней, а армия школьников.
Вера оставляет тарелку с хлебом на краю стола и опускается на стул, словно подкашиваются ножки. Голова кружится с самого утра, во рту вкус несвежего железа. Она льёт чай из пакетика «Заря», едва выдыхая, в надежде, что горячая вода вытеснит изнутри поднимающуюся мутную тошноту.
Вера, ты совсем не завтракаешь, свекровь смотрит на неё через мешающие очки, взгляд не отпускает. И кости одни. Дмитрий, ты, как вообще собираешься с такой худосочной детей заводить, а? Малышам нужна мать крепкая!
Что-то замирает в груди. Вера делает глоток, чуть не обжигаясь, и улыбается сквозь жжение.
Ирина Семёновна, я просто не хочу с утра есть. С детства так.
Вечно вы, молодёжь, слабые какие-то стали… Я в твои годы с температурой в восьмёрку шла, никому и в голову не пришло жаловаться! Уже Дмитрия растила, всё успевала: и на заводе, и дом в порядке поддерживала.
Дмитрий отклеивается на мгновение от гаджета.
Мама, ну причём тут это? Вера до вчерашнего вечера в офисе была, отчётность же.
Я не против, устало машет рукой свекровь, просто беспокоюсь. Молодые да поздно очухаетесь здоровье шутки не любит…
Вера поднимается, унося нетронутую чашку к раковине, и в мутном окне себе чудится странное отражение: Ирина Семёновна добавляет сыну творожку, трогает по плечу, говорит что-то ласковое и тихое, будто для себя.
Сынуля, не забудь: у тебя же сегодня важная встреча, я голубую рубашку погладила у кресла оставила.
Вера стоит у раковины, сжимая чашку с остывшим чаем, и чувствует, как где-то внутри закатывается волна: усталость или обида и то и другое вроде бы, но глубже, гуще.
А ведь всего три месяца назад она искренне радовалась приезду свекрови.
＊＊＊
Ирина Семёновна объявилась у них среди июля звонок раздался вечером, голос дрожал тоненько, неприятно. Соседи снизу в её квартире в Томске затеяли потоп: вода, паркет, половина мебели грустный ремонт. Строители обещали закончить за неделю максимум дней десять.
Димочка, я к вам на недельку приеду, ладно? Гостиница дорого, да мне там одной скучно, просит она, почти шмыгая носом. Дмитрий не раздумывает ни секунды, соглашается.
Вера тогда удивилась собственной радости: свекровь жила в Томске, виделись лишь иногда, на большие праздники. Ирина Семёновна казалась женщиной энергичной и даже доброй, хоть и любила поговорить. После смерти мужа она работала в архиве, всё укрывала фиалки от сквозняков.
Да ну, неделя пролетит и всё, говорила Вера мужу, мысленно уже расчищая комнату для гостьи. Давно не болтали, соскучилась по нормальному общению.
Дмитрий её приобнимал.
Ты у меня золото, Верочка. Мне спокойнее, если мама не одна с этим ремонтом.
Ирина Семёновна приехала с двумя чемоданами, коробкой перевязанной хозяйственной верёвкой. Вера с мужем встречали её на вокзале, вещи несли по лужам. Свекровь выглядела уставшей, губы поджаты, глаза вспухшие.
Спасибо, что пустили старуху под крышу, сказала она на пороге. Я быстро, обещаю. Засиживаться не буду: как там все доделают сразу домой.
Первые дни случилась идиллия: свекровь варит супы, драит полы, пока молодожёны пропадают на работе. Вечера чай с «Сдобным» печеньем, что Ирина Семёновна привезла про запас, разговоры. Дмитрий, довольный, будто снова ребёнок, шутит без устали.
Но к концу второй недели мир в квартире поплыл.
Маленькие перемены: банки со специями поменяли место, бельё перекладено по-своему. Вера иногда искала свои вещи по всей квартире, не зная, возмущаться или нет вроде бы мелочь, а вроде бы и не мелочь.
Я тут заметила: пыль на люстры села, обронила свекровь, наливая суп. Вредная штука, аллергию может вызвать. Я уже протёрла, теперь чистота.
Вера бормотала «спасибо», стыдясь красневших щёк. Это ведь ненормально чтобы чужой человек приводил в порядок твой дом?
Не упрекаю, доченька, улыбалась знатно, просто помочь хочу. Легче же станет.
Через три недели строители позвонили и сказали: с ремонтом засада. Проводку нашли гнилую, нужны ещё десять дней как минимум. Свекровь расстроилась, но виду не подала:
Ничего, Димочка, потерпите меня, одну бедную старушку.
Мам, да всё нормально, Дмитрий крепко обнял мать.
Вера молчала: лёгкая тревога в груди, но гнала прочь ещё неделя, и всё закончится…
Прошёл месяц. Полтора. Свекровь уже осела в их двухкомнатной томской квартире. Спала в бывшем кабинете Веры: там стояла старая кровать-раскладушка и компьютерный стол. Вера теперь работала на кухне или в спальне неудобно, но просить обратно свою комнату язык не поворачивался.
Каждую вечер Ирина Семёновна готовила ужин. Вкусно, надо признать, особенно для Дмитрия. Картошка с мясом, борщ, биточки. Вера же предпочитала овощи и рыбу, но даже заикнуться об этом неловко.
Вера, опять совсем ничего не берёшь в рот, качала головой свекровь. Дмитрий, посмотри, жена твоя совсем исхудала. Может, к врачу?
Правда, Вер… сталa мало есть, Дмитрий всматривался чуть встревоженно.
Не хочу, повторяла Вера. Аппетит исчез, по утрам тошнило, а днём накатывала непонятная вялость. Только идти к врачу тоже не хотелось. Услышать, что дело в стрессе? А значит признаться, что свекровь её выматывает? Этого Вера и себе не могла сказать.
＊＊＊
Середина сентября превратила работу в сумасшедший дом. Налоговая требует отчёты, Вера до девяти сидит в офисе, иногда до десяти: цифр тысячи, глаза уже не смотрят прямо.
Квартира по вечерам будто встречает пахнет картошкой, горит свет, а из кухни доносится голос Ирины Семёновны:
Вера, наконец-то. Мы с Димой поужинали, для тебя в кастрюле осталось. На плите посуду не переставляй: я специально выставила, чтобы удобно.
Вера кивает, греет еду, которую едва может проглотить, а рядом Дмитрий словно тень прошедшего дня, Ирина Семёновна с вязанием и всё время она как бы в каждом углу. Воздух густой кисель.
Дима, у тебя мама не собирается уезжать? спросила Вера поздно ночью, где-то между тьмой и окнами.
Ремонт не закончился, бормочет он, потерпи чуть. Там нельзя жить.
Уже два месяца…
Это мама моя. Она одна. Ты не можешь понять? Неужели сложно войти в положение?
В груди что-то болезненно качается. Дима почти сразу засыпает, а Вера лежит с открытыми глазами, слушая, как по ту сторону стены тянутся неясные шорохи Ирины Семёновны…
Утром свекровь выдвигает новое предложение:
Вера, давай я помогу прибираться по выходным? Вместе быстрее, у тебя и так сил мало.
Вера хочет отказаться, но вот уже ведро с водой и тряпки, и они вместе моют пол, протирают пыль и всё сопровождается комментариями Ирины Семёновны:
А за батареей грязь, надо пропылесосить. И шторы пора постирать. А холодильник надо мыть каждые две недели бактерии, неспешно вещает она.
Вера слушает, кивает и стирает след за следом, а внутри будто загорается какойто крошечный костёр. Но высказать раздражение нет, Ирина Семёновна ведь помогает, заботится. За что её ругать?
К концу сентября Вера становится гостьей у себя в доме ненастоящей, слишком непомогающей, странной. Кухня под контролем, бельё под контролем, стиральная машина теперь чужая вещи Дмитрия складываются по-свекровски, даже сорочки гладятся с крахмалом:
Дима любит, когда сорочка как лист хрустит! Я его с детства к порядку приучала.
Вера перестаёт пользоваться машинкой, когда может. Ей иногда кажется, что она крадётся по собственной квартире, стараясь быть тенью.
По ночам во сне она бродит по бесконечным скользким коридорам, ищет свою комнату, но двери либо заперты, либо растворяются в стенах. Или пытается готовить ужин а тут все кастрюли как сквозь пол ушли, всё из рук исчезает, даже хлеб становится прозрачным.
Просыпаясь, Вера тяжело дышит и слушает, как рядом спит Дмитрий. Захотелось бы пожаловаться, но слова размером с кулак не прорвутся через горло: как сказать, что забота хуже одиночества?
＊＊＊
С первым октября начинаются настоящие странности.
Вера утром хватает ванную её выворачивает, а потом долго не получается отдышаться. За дверью голос Ирины Семёновны:
Верочка, ты как? Может, врача? Передушила что ли?
Нет, всё в порядке. Это желудок, видимо, отвечает Вера, умываясь ледяной водой.
Странно. Я вчера свежие котлеты делала, проверяла два раза! Дима ел, ничего…
Дело не в еде. Просто желудок.
Весь день Вера еле жива, коллега удивляется:
Вера, ты в аду, что ли? Иди хотя бы домой!
Но Вера не идёт. Возвращается поздно вечером, и свекровь встречает её с лицом, полным тревоги и скрытого укора:
Всю ночь переживала. Дима волновался. Ты думаешь, нам приятно?
Извините, много работы.
Вечно работа. Про семью кто думать будет? Муж полдня один. Я хоть ему приготовить могу.
Вера уходит в спальню всё время желает закричать, но вместо этого молча зажимает подушку и давит в себе слёзы.
Утром любимая белая блузка с жёлтым пятном на воротнике. Вчера была чистой.
Ирина Семёновна, с блузкой что-то не так…
С какой блузкой, Верочка? Я твои вещи не трогаю. Может, сама залила чем-то.
Вера глядит на невинные круглые глаза свекрови, и в глубине понимает та врёт. Но доказать ничего не может, и уходит, накинув серый свитер.
Странности множатся: любимая кружка внезапно исчезает, шампунь испаряется в пустоте. На вопросы Ирина Семёновна отвечает просто: может, выбросили, может, сама пролила, может, крышка у шампуня не закрыта.
Вера перестаёт спрашивать вообще что-либо. Всё становится вязким, будто по дому из углов выползают тени. Дмитрий тоже замыкается, вечером ругается, раздражён:
Ты стала нервной. Работа?
Это не работа, хочет сказать Вера, но опять всё застревает в горле.
Просто устала.
Немного потерпи, говорит он. Мама уедет вот-вот.
Но ремонт всё не заканчивается. Каждую неделю новые «ещё чуть-чуть» и «доделают-обязательно»…
Ночью Вера всё хуже спит. Просыпается от странных звуков: шарканье за стеной, будто кто-то ползает.
Верочка, мне каждую ночь чудится, что кто-то ходит по квартире, Ирина Семёновна не моргнёт.
Приснилось, должно быть. Нервы у тебя, обрывает она. К врачу сходи!
Теперь по ночам в квартире появляется запах свечной, восковой, как в храме во время утренней службы. Сильнее всего возле двери в комнату свекрови.
Вы что, свечи жгёте? спрашивает Вера.
Нет… Откуда? Может, от соседей по вентиляции…
Когда однажды свекрови не было дома, Вера тихо входит в её комнату. Все привычно: кровать, круглая ваза с фиалками, стол, журналы. В шкафу вещи развешаны аккуратно. Внизу чемодан и та самая коробка с туго завязанной верёвкой.
Вера тянет коробку, но раздаётся щелчок свекровь возвращается, и коробка остаётся нетронутой.
Вечером запах снова. А на полке возле входа лежит фотография Веры и Дмитрия. Лицо Веры тонко исцарапано, будто иглой.
Лёша… перебирает она снимок. Дмитрий пожимает плечами быть может, раньше не заметили?
Это не брак печати, Дима! Это сделано специально!
Кто, Вера? Кто?
Она молчит, знает кто ещё живёт в квартире, но вслух не решается сказать.
Нет сна. Только странные шорохи и запах воска.
＊＊＊
С ноября Вера мёрзнет даже дома: закутывается в старый халат до подбородка. Тошнота не проходит, ест она мало. Свекровь сжимает губы:
Больная, как ниточка. Дмитрий, жену надо спасать.
На работе шеф вызывает к себе:
Вера Сергеевна, у вас в последнее время с отчётами путаница. Может, отпуск взять?
Вера представляет отпуск, домашний, в квартире, где каждый сантиметр забит чужой жизнью. Сердце щемит.
Нет, спасибо, отвечает Вера.
Дмитрий пытается поговорить:
Вера, я не узнаю тебя… Ты сама тут?
Устала.
Твоя мама много говорит, бросает вдруг Вера, и Дмитрий хмурится.
Она заботится…
Ну пусть хоть помолчит иногда! чуть не срывается Вера, но сразу уходит в спальню.
Однажды Вера возвращается домой рано тишина. Тихий шёпот доносится из комнаты свекрови. Дверь приоткрыта, на столе две свечки, фото Дмитрия и фото Веры. На её лице крест из черного маркера. Свекровь двигает рукой над снимками, что-то нашёптывает и водит иглой по лицу Веры.
Ирина Семёновна, голос Веры чужой.
Свекровь резко вздрагивает, сует иглу в ящик.
Нечего тебе тут делать!
Вера вдруг чувствует, как изнутри всё выливается мощной волной:
МОЯ квартира! МОЯ! Я тут хозяйка, вы… вы с иглой мои фото царапаете…
Я пыталась помочь! свекровь поворачивается, глаза горят. Ты единственная причина его несчастья! Ты не пара моему сыну!
Вера, дрожа, хватая фотографию, рвёт её и кидает в мусор:
Уходите. Сейчас же.
Ты не имеешь права…
А вот и имею! Вера впервые в жизни чувствует: из неё полыхает гнев. ВЫГОНЯЮ!
В коридор вбегает Дмитрий.
Что здесь происходит?!
Свекровь бросается к нему, хватает за руку:
Сынок, меня выгоняют!
Вера показывает ему на стол, свечи, разорванные фотографии, иглу. Дмитрий смотрит и мрак на лице становится тяжелее:
Мама… Что это?
Я молилась…
Молилась с иглой? С перечёркнутыми снимками? Уходи! Сейчас!
Свекровь молча собирает вещи, через час дверь за ней хлопает. Остались пустота и тишина.
***
Ночью Вера впервые спит без тревоги. Утро яркое, морозное на кухне нет ни запаха жаренного, ни шагов, ни голоса. Дмитрий варит кофе.
Доброе утро.
Доброе.
Вдвоём тишина незнакомая, но твёрдая, и Вера съедает тост без мук и тошноты.
Надо всё-таки к врачу… говорит Дмитрий.
Он записывает её к терапевту. Доктор, полная старушка с лицом бабушки из детства, спрашивает:
А месячные когда в последний раз были?
Вера вспоминает не может. Суета, переживания, работа.
Давно.
Сделаем тест.
Тест положительный.
Потом слёзы, смех, растерянность: шесть недель срок, долгожданный ребёнок. Вера звонит Дмитрию, он мчится домой, кружит её по кухне, целует.
Проходит три недели. Свекровь не звонит, только короткое сообщение: «Доехала. Не переживайте». Квартира становится другой. Лёгкой. Свободной.
Вера готовит свои блюда, открывает окна, наводит порядок в кабинете он снова принадлежит ей. Дмитрий помогает переставлять мебель, вешает новые шторы, смеётся.
Однажды за чаем Вера говорит:
Пусть приезжает, когда ребёнок появится. В гости. На день. Больше ни на ночь, ни на неделю.
Всё правильно, отвечает Дмитрий. Мы теперь семья, и дом наш.
Только пообещай: если вдруг снова станет тяжело, ты меня услышишь.
Услышу, Верочка. Слышать буду всегда.
Дождь снова стучит по окну, будто уже не октябрь, а нечто странное как во сне. Но дом их теперь защищён, и Вера знает: она всё выдержит, потому что сумела защитить себя.
